Продолжение воспоминаний подполковника Ивана Ивановича Дроздова
Конечно, интересно читать о том, кто и скольких убил в сражениях, расстрелял и повесил; и в мои "Записки" попадут и полководцы, и администраторы, а я пока займусь пятигорским обществом 1847 года. Оно близко моему сердцу, и многие из людей, о которых я буду говорить, вызывают глубокое уважение при воспоминании о них.
Дамы и девицы того времени представляли редкое сочетание красоты, образования и благовоспитанности. Например, две дочери коменданта и Анны Петровны Принц (только что окончившие курс институтки), Верзилины, - Эмилия Александровна и Надежда Петровна; мои сестры и многие другие. На балах и вечерах глаза буквально разбегались при взгляде на красавиц-барышень.
Все это были дети людей зажиточных, у которых недостатка в средствах для нарядов не было и не могло быть.
Мужские представители пятигорского общества того времени были люди служащие. Комендантом был полковник Принц, директором кавказских минеральных вод - полковник Чайковский (кажется, дед знаменитого композитора), главным доктором военного госпиталя - оригинал и мизантроп Ребров; командиром линейного батальона полковник Монаенко - всё семейные люди. Затем чиновники, офицеры и врачи.
Врачи-практиканты того времени были: отец мой, штаб-лекарь Иван Ефремович Дроздов, Роджер, Патерсон и Каргер, и по сравнению с нынешними, не мешает сказать, что врачи-практиканты получали гонорар, не торгуясь со своими пациентами.
Осень, зиму и весну пятигорцы приводили разнообразно и весело. Молодежь собиралась в семействах, где были барышни. Танцевали под фортепьяно, играли в фанты, веселились от души. Любители виста и преферанса проводили время в доме гостеприимной старушки Екатерины Ивановны Мерлини. Любители музыки собирались у нас.
Отец страстно любил музыку, знал ее, и хотя сам не играл ни на каком инструменте, но нам, детям, преподавал ее прекрасно. Устраивались дуэты и квартеты, с аккомпанементом фортепьяно, на котором играла старшая сестра моя, Клавдия, впоследствии Любомирская, виртуозка в игре на фортепьяно, как о ней отзывались.
Екатерина Ивановна Мерлини несколько ревновала к нам своих партнеров в вист и преферанс, и ежели который из них запаздывал прийти к ней, то она обыкновенно встречала его фразой: "Должно быть слушал обедню у Дроздовых". Но обедня эта, вероятно, была привлекательна, ибо, в 1853 году, в таковой, охотно участвовал юнкер легкой батареи 20-й бригады, граф Лев Николаевич Толстой, игравший secundo на фортепьяно с сестрой моей Клавдией.
Выбор пьес был трудный. Лев Николаевич предпочитал Бетховена и Моцарта всем остальным композиторам, а в особенности итальянским, музыку которых он находил "сладенькой". Но сестра играла достаточно хорошо, чтобы партии их проходили "возможно гладко". Граф частенько посещал дом отца моего и, уезжая в Севастополь, в знак памяти, оставил подзорную трубу, которая долго у нас сохранялась.
В Николин день устраивался первый бал благородного собрания. Общество собиралось в здании ресторации минеральных вод, в том самом зале, где "Печорин спас от обморока княжну Мери" (здесь из романа М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени"). Бал обыкновенно украшался зеленью, цветами и арматурой.
На хорах зала, блистательно освещённого люстрами и канделябрами, помещался оркестр, под управлением Сашки, цирюльника госпитальной команды.
Оркестр состоял из цимбал, гуслей, скрипки, флейты, кларнета, виолончели и контрабаса. Капельмейстер Сашка играл довольно порядочно на скрипке, причем, ради потехи, иногда, на квинте, подражал чрезвычайно искусно писку ибиса. Все артисты, равно как и сам Сашка, были солдатики-жидки, служившие в госпитальной команде; но из благопристойности, для балов им разрешено было надевать штатское платье, которое придавало им, ежели не качества, так по крайней мере, внешность артистов.
Бал, как заведено было в прежние добрые времена, открывался обыкновенно "польским". В первой паре, с какою либо из почётных дам, парадировал Петр Александрович Принц. Кончалось "гросфатером". Вот как сейчас вижу красивого, представительного Петра Александровича, шествующего с подобающей торжественностью в первой паре "польского", и его же, превращающегося в юного весельчака, изобретающего самые разнообразные комичные фигуры в "гросфатере".
Молодежь и даже старички, то степенно выступали в первом колене этого танца, то прыгали, бегали, скакали, хохотали во втором его колене с учащенным темпом. Нынешние "кадрили-monstres" не заменят милого патриархального "гросфатера". Между "польским" и "гросфатером" танцевали кадрили, вальс в три pas, "польку tremblant", как ее тогда называли, польку с различными фигурами и мазурку.
Легкими танцами дирижировал всегда Аркадий Павлович Озерецковский. Дежурный старшина не давал "задумываться" молодёжи и праздно сидеть по углам. Он был везде: и в зале, и в гостиных, и в буфете, и только тогда успокаивался, когда все дамы и девицы имели кавалеров-танцоров. В промежутках между танцами разносили конфеты, фрукты, аршад, лимонад, кому что понравится, причем дежурный старшина зорко следил, чтобы на громадных подносах, на которых разносились фрукты и конфеты, остатков никаких не было.
И маменьки танцующих уезжали домой, обыкновенно, щедро нагруженные конфетами. Порядок этот соблюдался постоянно каждое воскресенье. Все это было, и всего этого нет теперь.
Размолвка с главнокомандующим Кавказскою армией князем Воронцовым и тяжелые раны, полученный под Парижем и, и на Кавказе, понудили князя Владимира Сергеевича Голицына подать в отставку, к непритворному сожалению преданных ему кабардинцев. В глазах племени, в среде которого были князья и дворяне, знатные по происхождению и богатые по состоянию, такой барин, как князь Голицын, не мелочной и щедрый, занимал первенствующее место, не по одному служебному положению, но и по личным его достоинствам.
В лукавых от природы горцах много сословного самолюбия и даже тщеславия, которыми князь Голицын, в случай надобности, умел искусно пользоваться в продолжение 6 лет, что он был начальником центра. Отставкой он выиграл себе отдых и спокойствие, а князь Воронцов потерял в нем деятельного и опытного помощника.
Передав должность князю Эристову (Георгий Романович), князь Голицын из Нальчика приехал в Пятигорск, и 15-го июля 1848 года на склоне Машука, близ Провала, принял прощальный бал, устроенный для него пятигорскими жителями и начальником артиллерии, генералом Семчевским. Бал этот памятен для меня тем, что на нем "решена была моя участь". Желая отблагодарить отца моего за его многолетние медицинские пособия, князь предложил матери моей "воспитывать меня на свой счет".
Зная хорошо семейство князя, матушка, убежденная в том, что мне будет хорошо, охотно согласилась на такое предложение, тем более, что отец уже собирался пристроить меня в Ришельевский лицей. Подготовлен я был изрядно, и оставалось только определить меня в какое-нибудь учебное заведение.
Нашим домашним образованием занимались по очереди смолянки-институтки, дочери вдовы Анны Ивановны Барановской, то в качестве гувернанток, то, как учительницы, к которым мы ходили на дом. Женщина, с чрезвычайно маленькими средствами и с очень большим семейством, она обладала замечательным уменьем пристраивать их в лучшие учебные заведения. Жизнь ее происходила почти в постоянных поездках из Пятигорска в Петербург и обратно, и всегда успешно.
То она встретится с Императрицей, то с Императором, упадёт на колени, подаст прошение, поплачет, и просьбы ее исполнялись. Завести знакомство с придворным камердинером или камер-фрау и узнать от них, когда и где можно встретить Государя или Императрицу, ровно ничего не значило для Анны Ивановны; а впрочем, честь и слава ей, как заботливой матери.
Я не помню, сколько у нее было дочерей; но смело могу сказать, что Анна Ивановна и ее милые дочки в продолжение многих лет были единственными насаждательницами просвещения в юных пятигорцах. Кроме общеобразовательных предметов, девицы Барановские преподавали языки французский и немецкий и танцы.
На смену барышень, выходивших замуж, приезжали другие сестры, оканчивавшие курс в Смольном монастыре, и так продолжалось до тех пор, пока не вышла, последняя из девиц замуж.
Латинский язык преподавал мне священник отец Лев, а репетировал по вечерам отец мой, и до отъезда в Москву я уже болтал по-французски и довольно бойко читал по-латыни.
В весьма немногих учебных заведениях 1840-х годов не было ни конкурсных экзаменов, ни аттестатов зрелости. В те времена слово конкурс имело лишь коммерческое значение для несостоятельных должников, а зрелость определялась жизненным опытом, а не учебным аттестатом.
Впоследствии, услышав выражение "аттестат зрелости", я долго не умел понять, что это такое.
В начале августа князь решил выехать из Пятигорска в Москву. Накануне отъезда он зашел к нам условиться о часе и месте отъезда на следующей день. Я прыгал от восторга, ехать в белокаменную и златоглавую Москву; сестры - завидовали мне.
К 7 часам утра следующего дня уже все были на ногах, на дворе стоял запряженный экипаж, и кучер Димитрий, по обыкновению, беседовал с Бурым и Гнедым, которых он всегда "усовещивал вести себя смирно и прилично, во время отлучек его с козел в трактир или кабачок" (беседы эти обыкновенно оканчивались разбитым экипажем и порванной сбруей по нескольку раз в течение года).
Все мы собрались в зале "проститься"; пришли и няни, и горничные, и повар. Матушка благословила меня образком св. Митрофания; отец все сморкался и, утешая меня, не замечал слез, которые катились у него из глаз. Прощанье было непродолжительное. Перецеловав отца, мать, сестер, брата Яшу и прислугу, я выбежал на крыльцо, прыгнул в экипаж; вслед за мной сели отец и мать, и мы покатили в ресторацию к князю.
Во дворе ресторации уже стоял дормез, запряженный шестериком почтовых лошадей. Родители пошли к князю, а я влез в карету, не помня себя от восхищения. Вскоре вышли отец, мать и князь. Родители еще расцеловали меня на прощанье, князь сел в карету, дверцу захлопнули, камердинер прыгнул на козлы и крикнул пошел! Лошади дружно сдвинули с места тяжелый экипаж и, плавно покачиваясь на рессорах, мы выехали со двора ресторации.
Прощай Пятигорск! Прощай, моя прекрасная родина!
Ехали мы день и ночь. В дормезе откидывались спереди на заднее сиденье доски с мягкими подушками, и камердинер Борис устраивал прекрасные постели. Днем князь или дремал или читал "Мертвые Души" Гоголя, в которые и я заглядывал от "нечего делать". Попробовал я было однажды заплакать, в то время, когда из глаз моих, постепенно умаляясь, наконец, совсем скрылись и Машук, и Пештау; но князь назвал меня "размазней", и я перестал плакать.
По пути князь на несколько часов останавливался сначала в станице Михайловской близ Ставрополя у наказного атамана Николаева (Степан Степанович), затем близ Новочеркасска в Мишкине, имении князя Голицына, женатого на дочери графа Платова, и на ночлег в Воронеже, в гостинице Швановича, где меня выкупали в теплой ванне, а затем отвезли приложиться к мощам св. Митрофания.
Новизна мест и впечатлений, из коих сильнейшее произвело на меня переправа через Дон по плавучему мосту, который, при движении по нем тяжёлого экипажа и шестерика лошадей, погружался в воду, и лошади брели в ней по щиколку (причем я очень боялся утонуть), вытеснили из памяти моей и Пятигорск, и недавнюю разлуку с родными.
На шестой день, в полдень, мы въехали в Москву через Серпуховскую заставу. Уличный шум, грохот, многолюдная толпа, сновавшая взад и вперед, вывески на магазинах, разносчики с лотками на головах, выкрикивавшие разными голосами и на разные лады, совсем ошеломили меня. Так вот она, эта Москва!
Одна, из вывесок, с надписью "о продаже китайских чаёв", с нарисованными на ней китайцами по концам и огромными золотыми буквами, навела меня на соображение, высказанное вслух, что "должно быть отец получает чай отсюда, ибо мы пьем чай китайский". Князь расхохотался и, очевидно, мальчик, переходивший от окна к окну кареты с самыми искренними восклицаниями удивления, забавлял его.
Долго ли, коротко, мы приехали, наконец, к дому князя у Бутырской заставы. Прислуга первое время принимала меня за "черкешенка, взятого в плен барином на Кавказе". Меня выкупали, накормили, переодели, и я побежал осматривать комнаты с их невиданными мною роскошью и великолепием. В этом лабиринте комнат и коридоров я едва не заблудился.
Борис, еле отыскивавший меня, проводил меня в парк, где, к несказанному моему удовольствию, оказались качели. В день нашего приезда мы не застали княгиню с дочерью: они были в Троице-Сергиевой Лавре.
На другой день, утром, князь в донском атаманском мундире отправился в Лазаревский институт восточных языков определить меня, а вечером и отвезли меня туда - прямо к ужину.
Непривычный для меня шум и толкотня мальчишек и ошеломили, и испугали меня, и ежели б не воспитанник старшего класса, Тер-Асатуров (Дмитрий Богданович?), назначенный ко мне "руководителем на первых порах", то я расплакался бы горько. Мальчишки смеялись и над костюмом моим (полуфраком, которым я так гордился), и над застенчивостью моей, даже трусостью.
Все эти мальчуганы казались мне в то время какими-то разбойниками, которые убьют меня. В столовой я плотно прижимался к Тер-Асатурову, и потом в спальне, уже раздетый и уложенный в постель, я просил его "не оставлять меня". Юноша этот был так добр, что только в то время оставил меня, когда я заснул.
На следующий день утром, одеваясь, я не нашел в кармане панталон моих кошелька с 10 новенькими серебряными рублями и перчаток. Тер-Асатуров, навестивший меня во время одевания, заметив мое смущение и узнав о причине его, тотчас же заявил об этом дежурному надзирателю.
Деньги и перчатки были найдены у дядьки, чистившего мое платье. Дядьку немедленно выгнали вон, а деньги и перчатки поступили в канцелярию правления Института, секретарь которого выдавал мне деньги понемногу по мере надобности, а перчатки выдали мне при окончании курса.