Воспоминания подполковника Ивана Ивановича Дроздова
Отец мой, штаб-лекарь Иван Ефремович Дроздов, в свое время популярный на Кавказе и как врач, и как добрый человек, оказывавший пособие страждущим не только знаниями медицинскими, но частенько и кошельком своим, поселился в Пятигорске в 1835-м году, где, выражаясь его собственными словами, он и засел, как Илья Муромец на дуб, с которого не слезал до кончины своей в 1868-м году, невзирая на весьма выгодные предложения начальства.
Женился он в Тифлисе в 1826 году на дочери начальника Тифлисского арсенала, Марии Николаевне Водопьяновой. Дед, Николай Матвеевич, пользовался благоволением Алексея Петровича Ермолова, который нередко захаживал к нему в гости. Матушка часто вспоминает о нем. В Тифлис Николай Матвеевич был переведен Ермоловым из областного города Георгиевска, где он тоже заведовал арсеналом.
Нельзя обойти молчанием обстоятельства, имеющего немаловажное значение в жизни графа Николая Ивановича Евдокимова. В бытность деда моего в Георгиевске, в канцелярии арсенала, в числе писарей, находился унтер-офицер Иван Евдокимов, любимый дедом моим за трудолюбие и хороший почерк. Жена Евдокимова была отличная прачка, что в те времена считалось большой редкостью, а потому бабушка весьма благоволила к ней.
Однажды Иван Евдокимов заявил деду моему, что "Бог посетил его радостью, даровав ему сына, которого и нарекли в честь его высокоблагородия Николаем; а посему он просил его быть восприемным отцом новорожденному Николаю". Дедушка, не любивший церемониалов, отказался и направил Евдокимова к бабушке, которая и исполнила просьбу его весьма охотно, восприняв при крещении будущего графа.
Незадолго до переезда моего деда в Тифлис он представил Ивана Евдокимова в чин унтер-цейгвахтера и назначил его заведующим артиллерийским складом в Темнолесский штерн-шанц, в 35 верстах от Ставрополя, куда из Георгиевска, известного и тогда и ныне лишь изумительной грязью и кладбищем титулярных советников, был переведен штаб командующего войсками Кавказской линии.
Под руководством отца моего, Николай Иванович выучился читать и писать по-русски и 16-ти лет был определен писцом в штаб командующего войсками. Карьеры никакой, а между тем в то время в Дагестане война с горцами была уже не шуточная, и молодым людям жаждавшим военных отличий, открылось видное поприще. Николай Иванович рвался туда, где он был бы на месте и к чему он чувствовал призвание.
С помощью деда моего, Евдокимов переведен был в пехотный Дагестанский полк, в рядах которого скоро заслужил чин прапорщика. Красивый, стройный прапорщик Евдокимов кое-как добрался до Тифлиса и явился к моей бабушке. Бабушка, искренно радуясь успеху по службе крестника ее Николаши, не пожалела денег на обмундирование юного офицера и на снаряжение его, т. е. купила и подарила ему пару лошадок, вьючные сундуки, погребец и, снабдив его деньжонками, благословила в путь-дорогу.
Я рассказываю об этом случае по преданиям, имея в виду будущую мою встречу с его сиятельством в Майкопском отряде, о чем будет сказано в своем месте.
Родился я в 1837-м году в городе Пятигорске. Крестным отцом моим был полковник князь Владимир Сергеевич Голицын, а крестною матерью известная в то время красавица графиня Орлова-Денисова (Елизавета Алексеевна). О графине Орловой ничего не могу сказать, ибо не знал ее; что же касается князя Голицына, участие которого ко мне впоследствии имело влияние на всю мою будущность, то о нем я позволяю себе сказать несколько слов.
Младший сын полного генерала князя Голицына (Сергей Федорович), князь Владимир Сергеевич, от природы был с избытком наделен всеми дарами ее. Вигель называл его "Аполлоном Бельведерским", но кроме этого он обладал острым умом, основательным образованием, храбростью Баярда и великодушием и щедростью русского вельможи.
При взятии Парижа (1814), будучи флигель-адъютантом императора Александра I, он ранен был пулею в щиколотку правой ноги, и рана эта никогда не закрывалась. На Кавказе, в 1838 году, командуя кавалерией в отряде генерал-адъютанта Граббе (Павел Христофорович), в экспедиции предшествовавшей наступлению к Ахульго, он был ранен пулей в плечо.
Рана была тяжелой, и князю пришлось выехать из отряда, чтобы вынуть глубоко засевшую пулю и лечиться, для чего он и пригласил в Пятигорск отца моего. Отец, вырезавший пулю у князя из плеча, рассказывал, что во время операции князь преспокойно читал французский роман и курил сигару, не издав ни одного стона; и только когда перевязывалось пораненное место, он спросил отца, "скоро ли кончится?".
Каждое лето князь Голицын приезжал с семейством своим в Пятигорск, и вокруг него собиралось лучшее общество приезжих из России и кавказской армии, в рядах которой, в те времена, служили некоторые из представителей русских знатных семей. В 1841 году к обществу князя примкнул и Лермонтов (Михаил Юрьевич); и лучшим доказательством того, что князь Голицын относился со вниманием и уважением к великому нашему поэту служит то, что в день смерти его, 15-го июля, он не праздновал именин своих.
Благодаря его настоянию, Лермонтов погребен был по обряду христианскому.
Бал по случаю именин князя назначен был в казенном саду, и для праздника этого были уже сделаны большие издержки. За отсутствием супруги князя, хозяйкой бала согласилась быть графиня Орлова-Денисова.
По рассказам матушки, бал состоялся на другой день; но как хозяева бала, как и гости, были в очень грустном состоянии духа, за исключением молодежи, всегда эгоистично относящейся к личным удовольствиям; да, наконец, в то время не все знали, или правильнее сказать, сознавали, какую тяжкую утрату понесла Россия в преждевременной и насильственной кончине великого поэта.
Вспомнив о Лермонтове, я отвлекся от описания бала князя Голицына, в затеях которого был такой же широкий размах, как у светлейшего деда-дядюшки его, князя Потемкина.
Сотни рабочих и мастеровых, под наблюдением архитектора, превратили аллеи и площадки сада в гостиные; танцевальный зал, столовые и буфеты, которые освещались люстрами и разноцветными фонарями, то ярко блиставшими, то проливавшими таинственный и мягкий полусвет, сквозь зелень и цветы; ковры, шёлковые материи, зеркала в гостиных, военные арматуры в различных местах сада, бенгальские огни, которые зажигали на вершинах деревьев, искусственные гроты, танцевальный зал, стены и потолок которого сотканы были из полевых и садовых цветов, фейерверк, вспыхивавший в различных пунктах и в разное время: вся эта роскошь и изящество производили впечатление сказочное, волшебное, довершаемое радушием гостеприимного князя-хозяина и любезностью красавицы графини-хозяйки.
Праздник этот стоил не одну тысячу рублей. Но князь был богат и потому не скупился на удовольствия для общества. Полторацкий (Владимир Александрович), в записках своих, рассказал эпизод из жизни Владимира Сергеевича, понтировавшего Мусину-Пушкину (Николай?). Князь будто бы поставил на карту или пять рублей или миллион.
Анекдот этот относится к области вымыслов. Князь был большой любитель и знаток коммерческих игр и, говорят, однажды выиграл у графа Мусина-Пушкина довольно значительные деньги, но далеко не миллион; и затем, ежели бы граф Мусин-Пушкин способен был унизиться до слезной просьбы не ставить большого куша на карту, то, несомненно, князь Владимир Сергеевич сумел бы окончить игру, не оскорбляя достоинства хозяина дома.
Но не одним забавам князь Голицын посвящал свою жизнь и деятельность. Он был и воин, и администратор. В 1846 году Большая и Малая Кабарда и Карачай не соединились с полчищами Шамиля, уже вторгнувшегося в Кабарду, лишь благодаря энергии и влиянию князя Голицына на кабардинцев.
Памятен и мне 1846-й год. Я был в то время девятилетним мальчиком, но картина смятения в Пятигорске при известии, что "Шамиль подходит к Нальчику и не нынче-завтра пожалует к нам", ясно рисуется в моей памяти и ныне.
В виду предстоящей опасности город забаррикадировали повозками, бревнами и старыми негодными экипажами. На отроги Машука втащили две пушки, которые за негодностью служили лишь украшением гауптвахты. Две роты линейного батальона поставили на особенно важных стратегических пунктах вне города.
Гарнизон города составили из инвалидной и госпитальной команд и военно-рабочей роты, под начальством своих офицеров и молодых ординаторов госпиталя. Войска пылали мужеством и отвагой. Предстоящий бой с дерзким врагом одушевлял храбрый гарнизон. По улицам города сновали взад и вперед то инвалидные офицеры, то врачи, обвешенные с головы до ног оружием всех видов и качеств.
Начальником обороны был комендант Петр Александрович Принц, а начальником полевых войск полковник Василий Ильич Монаенко. Лишь один аптекарь Маниссон побаивался. Но что значит "один малодушный", между "сотнями отважных", готовых грудью встретить неприятеля на всех пунктах от Машука до баррикад на бирже?
Отец мой, Иван Ефремович, во-первых, все входы и выходы во двор своего дома и сада, расположенного по горе, приказал завалить камнями. Ворота с улицы были наглухо заперты и с внутренней стороны приперты бревном. По углам двора и у садовой калитки на горе расставлено было несколько вооруженных солдат госпитальной команды. Выйти на улицу можно было, перелезая через высокие ворота при посредстве лестницы.
Лестница приставлялась к воротам воином, который, вскарабкавшись по ней до перекладины на воротах, сначала обозревал местность по улице направо и налево и затем, по надлежащем докладе о благополучии, отец влезал на ворота, садился на перекладину, воин втягивал лестницу наверх, опускал ее на улицу, и тогда отец, вооруженный азиатской шашкой, спускался вниз и отправлялся на службу в госпиталь.
Под руководством его подвал под каменным флигелем был очищен и посыпан песком.
Мы, дети, не понимали таинственности действий происходивших на наших глазах, но подозревали что-то ужасное.
Однажды ночью мы разбужены были необычайным шумом и беготнею прислуги в доме. Няньки и горничные вздыхали, вопили, суетились, вытаскивали из-под нас тюфяки и перины. Дети плакали. Все метались по комнатам, то схватывая, то бросая различную мелочь, и, наконец, после грозно отданного отцом приказания, все по возможности успокоились, и нас, детей, полусонных, потащили в подвал и уложили на тюфяки и перины, снесенные туда, продолжать прерванный сон.
Подвал наглухо заперли снаружи. Отец остался на дворе командовать гарнизоном. Утром нас всех выпустили. Ворота отворили. Гарнизон наш отступил в должном порядке в госпиталь. Все окончилось благополучно, если не считать нескольких минут тревожного ожидания попасть в лапы шамилевских мюридов. Тревога в городе, а также и у нас, произошла столько же от настроенного на подвиги воображения, сколько от бдительности, прозорливости и нежного внимания городской полиции к обывателям Пятигорска.
Ночью, неизвестно кто, но, несомненно, шутник, крикнул на улице: "Шамиль идет!". Мигом узнали об этом полиции. Квартальные и будочники спросонья полетели по улицам оповестить обывателей, и вот один из квартальных надзирателей, подойдя к нашему дому, начал изо всей силы стучать в запертый ставень.
"Иван Ефремович! Шамиль идет!". Полусонный отец, вскочив с постели, выхватил шашку из ножен и начал бегать по комнатам, махая шашкой, с криком: "Где он? Подайте мне его, подлеца!". И только после возгласов испуганной матушки, не совсем в то время здоровой: "Брось шашку! Ты порубишь детей!", отец вложил шашку в ножны, оделся, сделал распоряжение об отправлении нас в подвал, а сам отправился возбуждать и поддерживать мужество, неизвестно куда, исчезнувшего гарнизона.
Матушка храбро осталась в постели; ибо, как она говорила впоследствии, "опасность ей предстояла двоякая: или попасть в руки мюридов, или, встав с постели, рисковать жизнью". А потому она и не оставила своей позиции.
Пятигорцы струхнули, и не удивительно; ибо проказы Шамиля в то время переходили за границы благопристойности. В 1843 году он имел дерзость взять и уничтожить целый ряд укреплений наших в Дагестане.
В 1845 году, он крайне неучтиво, поступил с отрядом князя Воронцова в Даргинской экспедиции, в которой, хотя мы и шагнули молодцами через андийские ворота, как значится в припеве к "Даргинскому маршу", но едва ли благополучно добрались бы до Герзель-аула, ежели б не была подана своевременная помощь набранных отовсюду с линии батальонов отряда Фрейтага (Роберт Карлович).
При таких условиях, что же оставалось делать бедным пятигорцам в 1846 году? Конечно, сначала струхнуть, а потом воодушевиться мужеством и готовиться к обороне, что они и исполнили. Правда, в эпоху "пятигорской тревоги" Шамиль был от этого города еще верстах в полутораста. Но что значили какие-нибудь 150 верст для кавалерии такого буяна и головореза, как Шамиль?!
На следующей день тревога в Пятигорске была успокоена приехавшей из Нальчика супругой начальника центра, княгиней Прасковьей Николаевной Голицыной, которая, навестив, в день приезда, мою больную матушку, много смеялась над воинственными затеями пятигорцев и рассказала, между прочим, как князю, ее мужу, адъютант доложил, что в пределах Кабарды показались партии, и князь, которому не доставало партнера в преферанс, спросил: "А кто же третий?". Адъютант сказал, что "сам Шамиль".
"А! С таким партнером приятно и поиграть". Сделав необходимые распоряжения, князь отправился на границу Кабарды, а княгиня с дочерью выехала в Пятигорск. Как известно, Фрейтаг, преследовавший Шамиля, нагнал его, и близ минарета, при переправе через Терек, скопища Шамиля были разбиты и рассеяны.
В Пятигорске состав общества резко делился на "летних" и "зимних". Летнее общество составлялось из приезжих, лечиться минеральными водами и было весьма разнообразно. Были в нем и знатные люди, и степные помещики в демикотоновых сюртуках, и богатые купцы, объевшиеся кулебяк, и раненые в Кавказских экспедициях офицеры, между которыми, особенным буйством, отличались представители так называемой "золотой молодежи", из гвардии и кавалерии.
Музыка гремела под окнами княжеских и графских квартир ежедневно. Шампанское лилось рекой, и "подгулявшая" молодежь, иногда "в костюмах Адама, еще не изгнанного из рая", появлялась переде публикой, изображая из себя богов Олимпа в различных позах. Такие безобразия трудно было прекращать, ибо "у милых" юношей этих были тетушки, дядюшки и маменьки в Петербурге, связаться с которыми было небезопасно какому-нибудь пятигорскому коменданту.
Однако ж и он выходил иногда из терпения. И вот однажды, буйных князей и графов, комендант потребовал к себе для объяснения. Они явились в парадной форме, уселись на дворовой лавке и, когда, по докладе об этом ординарца, комендант вышел на крыльцо, начали лаять на него по-собачьи.
Ну что же с ними делать?! Донести по начальству? Скажут, что "комендант не сумел поселить к себе достаточного уважения". Арестовать, а потом выгнать из Пятигорска? Взволнуются в Петербурге, и тогда "пиши-пропало". Оставалось плюнуть и уйти в комнаты, что и сделал комендант.
Другие публикации:
- Аул Салта был неприступен, и взятие его с боя казалось почти невозможным (Из воспоминаний барона А. П. Николаи)
- В нашем старом Закавказье на подобные проделки не обращают большого внимания - дело привычное (Из воспоминаний А. М. Фадеева)