Предпоследняя глава повести. В сердце древнего алтаря сойдутся не только разведки и идеологии, но и сами смыслы истории. Кто увидит правду в отражении — и останется ли человечество прежним?
В предпоследней главе — столкновение идей, миров и людей. Точка невозврата. Здесь больше нет правых и виноватых — только отражения, меняющие реальность.
Продолжение.
Предыдущие части:
Глава XIV. Отражение
Эпизод I. Разговоры
Осень 1940 года. Швейцария. Горы недалеко от Давоса.
Тихо, как бывает только в преддверии великих решений. В старом шале, заброшенном с конца прошлого века, горел камин, потрескивало большое полено. В комнате собрались все — представители разных миров, идеологий и эпох, но связанные одной тайной.
Отто Скорцени — широкоплечий, молчаливый, бывший лучший диверсант Абвера, элитный убийца, ныне — предавший Рейх вольный стрелок-наёмник, со шрамом через щёку. Со всеми присутствующими в шале он неоднократно сходился в смертельных схватках, закончившимися вничью.
Павел Судоплатов — гений советской разведки, легендарный ликвидатор врагов СССР, аналитик и стратег.
Карл Хаусхофер — военный географ и эзотерик, голос Германии, говорящий на языке звезд и ландшафтов, идеолог национал-социализма поневоле, понятый неправильно, романтик.
Уинстон Черчилль — политик, журналист, солдат, чью жажду не могли утолить все винные погреба Европы.
Глеб Бокий — мистик, оккультист, бывший чекист, обманувший самого Сталина. Джек Рэндом — искатель приключений, авантюрист, археолог, агент Пинкертона.
И, наконец, Лоуренс. Не мёртвый, как было написано в британских хрониках газетах. Тот самый Аравийский, только теперь — седой, прозрачно-невесомый, словно пыль восточных дорог.
— Вы знаете, зачем мы здесь, — начал Черчилль, откинувшись в кресле. — Плащаница снова изменила маршрут. Мы в последний раз можем решить, кто будет говорить с Истиной.
— Истина не говорит, — возразил Хаусхофер. — Она молчит. Мы лишь отражаем её в наших проекциях.
Судоплатов молчал. В кармане — фотография: обугленный обрывок ткани, доставленный Вороновым после неудачного эксперимента. Слишком многое пошло не так.
Берия закрыл эксперимент. Доктор Воронов — мёртв. Арсений — пропал в горах, будто ушёл обратно в мифические сказания о валаамских боевых монахах.
Лоуренс подошёл к окну, глядя на снежные пики:
— Я выжил, потому что Тени мира не захотели моей смерти. Но я понял: не мы выбираем путь. Плащаница — не артефакт. Это — врата.
Он развернулся:
— Врата между миром материальным и тем, где действует другая логика. Где Бокий, например, — не миф.
Все переглянулись.
— Мы отражаем её, — повторил Хаусхофер, глядя на огонь в камине. — Но кто из нас способен выдержать её взгляд?
— Не время для философии, Карл, — резко перебил Судоплатов, нервно постукивая пальцами по столу. — У нас есть цель, и мы должны её достичь.
— Цель? — усмехнулся Лоуренс, его голос прозвучал как шелест песка. — Цель всегда была иллюзией. Мы здесь не ради цели, а ради выбора.
Отто Скорцени поднял глаза, его шрам стал резким в багровом отблеске пламени. Он произнёс:
— Если выбор — это иллюзия, то зачем нам этот фарс?
— Потому что без фарса не бывает истины, — ответил Черчилль, беря бокал с коньяком, раскуривая очередную сигару. — Истина всегда скрыта за маской.
Глеб Бокий, до этого молчавший, шагнул ближе к камину. Его глаза блестели, словно он видел что-то, недоступное остальным.
— Истина не в маске, — сказал он. — Она в тени. И те, кто ищет её, должны быть готовы пожертвовать всем. Даже собой.
— Ты говоришь, как пророк, — заметил Джек Рэндом, поправляя шляпу. — Но пророки редко выживают.
— Выживание — это вопрос воли, — тихо добавил Лоуренс Аравийский. — А воля у нас у всех на исходе.
Наступила пауза, наполненная напряжением. Каждый из присутствующих знал, что этот разговор — не просто слова. Это был момент решения, который изменит всё.
— Если воля на исходе, то что у нас остаётся? — тихо спросил Павел Судоплатов, его голос прозвучал, как удар молота в тишине.
— Вера, — ответил Карл Хаусхофер, не отрывая взгляда от огня. — Вера в то, что мы — лишь инструменты. И если мы не справимся, то найдутся другие.
— Другие? — Уинстон Черчилль поднял бровь, выпуская облако дыма. — Вы говорите, как человек, который уже принял поражение.
— Поражение — это тоже часть пути, — парировал Карл, его слова звучали с холодной уверенностью. — Истина не подвластна победителям. Она принадлежит тем, кто ищет.
— Прекратите этот философский бред, — резко бросил Скорцени, его голос был твёрдым, как гранит. — Мы здесь, чтобы действовать. Если кто-то не готов, пусть уйдёт.
Лоуренс Аравийский снова посмотрел в окно, его взгляд был устремлён куда-то за пределы видимого.
— Уйти? — он произнёс с тихой насмешкой. — Куда? Все пути ведут к одному исходу. Мы можем лишь выбрать, как мы встретим его.
— Ты много видел концов, — заметил Джек Рэндом, его глаза сузились. — Что ты знаешь, Лоуренс?
— Я знаю, что Истина не терпит слабости, — ответил тот, не оборачиваясь. — И что каждый из нас должен быть готов встретить её в одиночестве.
— Мы не одни, — твёрдо заявил Бокий, его голос звучал с мистической глубиной. — Плащаница — это врата, но врата открываются только для тех, кто понимает, что за ними.
— И что же за ними? — спросил Черчилль, его тон был саркастическим, но в глазах читалось напряжение.
Бокий посмотрел на него, словно изучая.
— Там, где заканчивается логика, начинается Истина, — сказал он. — Но чтобы туда попасть, нужно оставить всё, что связывает нас с этим миром. Даже страх.
Судоплатов встал, его движения были резкими, почти механическими.
— Мы слишком много говорим, — произнёс он. — Плащаница ждёт. Вопрос в том, кто из нас готов сделать шаг.
Тишина. Безмолвие заснеженных Альп. Потрескивающее полено в камине. Тиканье часов. Позвякивание льдинок в стакане. Скрип кожи. Щелчок взведённого курка.
Наконец:
— Разбежались...
Эпизод II. Возвращение мертвеца в Европу
Он появился в Лионе. Угрюмый, с лысиной, в тибетском плаще. Бывший чекист Глеб Бокий, гордость ОГПУ и уже расстрелянного Генриха Ягоды, позор НКВД, фиаско Николая Ежова, также расстрелянного.
Обманувший двух наркомов, расстрелянный в 1937-м Глеб Бокий, он стоял в зале магистров, в подвале старинной масонской ложи. Живой.
Говорил просто:
— Всё, что вы знаете, — пыль. Я создал гомункулуса, чтобы Сталин получил свою жертву. А сам ушёл к тем, кто хранит знание вне времени. Теперь я возвращаюсь — не как агент, не как человек. А как Страж Порога.
Он смотрел на карту — маршрут Плащаницы в 1940 году. Кто-то утащил фрагмент. Кто-то пытался подделать его.
— Люди думают, что Плащаница — это Христос, — сказал Бокий. — Но это лишь отпечаток. Отпечаток другой стороны. Мы не знаем, ЧЬЕ ЛИЦО на ней. И мы никогда не узнаем. Мы лишь смотрим в зеркало.
Он протянул руку, и тень прошла по стене.
— Я хочу, чтобы она не попала ни к нацистам, ни к Советам, ни к Ватикану. Я хочу, чтобы она осталась вне их мира. Пусть исчезнет, если нужно.
Магистры молчали. Их взгляды были прикованы к фигуре Бокия, стоявшего в центре зала. Кто-то пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Атмосфера становилась всё более тяжёлой, воздух словно вибрировал от напряжения.
— Вы думаете, что знаете тайны, — продолжил он, — но ваши знания — лишь отблеск того, что скрыто. Я видел то, что вы даже не можете представить. И теперь я вернулся, чтобы исправить ваши ошибки.
Он подошёл к столу, на котором лежала старая карта Европы, испещрённая линиями и символами. Его пальцы скользнули по маршруту, ведущему к Турину, затем остановились.
— Здесь всё началось, — сказал он. — Здесь был сделан первый шаг. И здесь всё должно закончиться.
Один из магистров, старик с длинной седой бородой, наконец осмелился заговорить:
— Но как ты выжил? Как ты прошёл через смерть и вернулся?
Бокий посмотрел на него, его глаза горели странным светом.
— Смерть — это лишь переход. Я нашёл путь через неё. И теперь я здесь, чтобы защитить то, что не должно быть тронуто.
Молчание повисло в воздухе. Магистры обменивались взглядами, но никто не решался спорить с человеком, который, казалось, пришёл из другого мира.
А он оттуда и пришёл.
Эпизод III. Молчание Судоплатова
Москва. Лубянка. Осень 1940 года.
Он не спал третьи сутки. Папиросы закончились. Чай в мельхиоровом подстаканнике стоял нетронутым. В пепельнице — пепел от бумаг. Отчёты, доклады, агентурные донесения. Все — бесполезны.
Павел Судоплатов сидел в своём кабинете, уставившись на обугленный фрагмент ткани, привезённый Вороновым. Когда Воронов ещё был жив. Когда ещё можно было верить, что наука способна контролировать чудо.
Теперь — поздно.
Портрет Сталина на стене казался живым. Взгляд самого противоречивого политика Европы — тяжёлый, исполненный подозрения. Но даже он — не знал. Даже Вождь не знал, с чем они столкнулись.
Судоплатов достал из ящика кожаную папку. Распечатал секретный протокол эксперимента с фрагментом Плащаницы. В нём — слова, от которых мороз шёл по коже:
«Фрагмент реагирует на пламя, но не горит. Отражение проявляется при магнитном воздействии. Наблюдатели жалуются на слуховые галлюцинации. Доктор Воронов покончил с собой. Арсений исчез».
Снова посмотрел на ткань фрагмента Плащаницы. Секунду назад это была фотография, сейчас... Ткань, ткань с Ликом лежала живая на коленкоровом переплёте... Этого не может быть!
На ней проступал не Лик, а его антипод. Тень лица. Отрицание черт. Слепок не с живого, а кого-то из другого мира. Казалось, что очень похожий на Христа человек, но не Христос, а словно его злой брат-близнец, с перепутанными местами позитивом и негативом, — смотрит.
Смотрит Антихрист. Иначе — Анти-Христос.
Судоплатов почувствовал, как холодный пот стекал по спине. Его руки дрожали, но он заставил себя взять фрагмент ткани. Она была странно тёплой, словно обладала собственной жизнью. Тень лица на материале будто двигалась, меняя выражение — то презрение, то насмешка, то угроза.
Он вспомнил слова доктора Воронова перед его трагическим уходом: «Это не просто артефакт. Это дверь. Но не туда, куда мы хотим попасть». Тогда Судоплатов не придал значения этим словам, считая их бредом человека, находящегося на грани. Теперь же они звучали в его голове, как предупреждение.
Арсений исчез, и никто не мог объяснить, как это произошло. Его кабинет был заперт изнутри, а на столе лежал тот же фрагмент Плащаницы. Камеры наблюдения показывали только странные помехи, словно что-то вмешивалось в реальность.
Судоплатов вдруг понял, что держит в руках не просто ткань. Это было нечто большее. Нечто, что не подчиняется законам этого мира. Он почувствовал, как воздух вокруг стал плотным, а свет в комнате начал меркнуть. Тень на фрагменте стала отчётливее, словно оживала.
«Антихрист...» — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. Ткань начала вибрировать, издавая низкий гул, который резонировал в его голове. Судоплатов хотел бросить её, но не мог — пальцы словно приросли к материалу.
И чем дольше Павел смотрел, тем сильнее чувствовал, как начинает дрожать рука. Невидимая вибрация пробегала по воздуху. Щёлкали лампы. Где-то далеко трещал мороз.
Он хотел уничтожить фрагмент. Сжечь. Но не мог. Рука не поднималась.
«Если это действительно то, что мы подозреваем… — подумал он, — значит, кто-то хочет, чтобы мы шагнули за грань. Кто-то испытывает нас. А может, — нас давно уже нет».
Он встал, подошёл к окну. За ним — снег. И тьма. Как будто Москва замерла. Как будто страна остановилась в преддверии чего-то гораздо большего, чем война.
Судоплатов обернулся. На столе стояли два телефона. Один — общий. Другой — «восьмёрка», закрытая линия к кабинету Вождя.
Он медленно подошёл к нему. Поднял трубку. Не набирая. Просто слушая. Там было... дыхание.
Он не знал, чей голос заговорит первым — его, или того, кто давно ждёт на другой стороне.
Но уже тогда он понял: этот фрагмент — это не улика. И не артефакт.
Это вопрос.
И у него — нет ответа...
Эпизод IV. Предатель Рейха
Ломбардия, октябрь 1940 года. Старая вилла на озере Комо.
Огонь в камине давно погас. За окнами — чёрная вода, в ней отражаются шрамы небес.
В комнате — двое.
Скорцени — массивный, мрачный, со шрамом через щёку.
И человек в форме СС — майор Хельмут Штарк. Его пальцы лежат на кобуре. Лицо бледное, глаза — пустые.
— Отто, — сказал Штарк, — ты был героем. Теперь — предатель. Гиммлер подписал приговор.
— Гиммлер подписывает бумажки чернилами. Я ставлю автографы огнём, — спокойно ответил Скорцени, поднимаясь с кресла. — Сколько вас?
Штарк кивнул.
— Достаточно, чтобы не было второго шанса. Ты арестован и предстанешь перед рейхтрибуналом!
Они ворвались мгновенно. Чёрные мундиры, автоматы, оклики. Старая вилла наполнилась криками, выстрелами, звоном разбитых окон.
Скорцени отшвырнул от себя стол, выхватил пистолет, стрелял, бил, рвал.
Он двигался, как зверь. Один против десятка.
Падали тела. Брызгала кровь. Отто Скорцени, совершенная машина убийств, впервые поднял руку на бывших коллег.
Он знал — это бой не на победу. А за память. Чтобы все запомнили, как умирают настоящие арийцы.
Десять СС-овцев лежат в лужах крови. Но... ворвался ещё десяток.
...Плечо — простреляно. Рёбра — отбиты. Патроны — на исходе.
Штарк вышел из тени.
— Конец, Отто. Ты мог бы быть легендой. А стал тенью.
Скорцени поднял голову. Шрам на щеке горел, как молния.
— Я и есть тень, — прошептал он.
В этот миг — раздался гул.
Как будто сама земля зарычала.
К причалу подлетел катер. На корме — флаг Кригсмарине. Моряки-подводники главы Абвера адмирала Канариса.
Во главе — человек в чёрном бушлате. Лицо — в полумраке. Голос — железо.
— По приказу адмирала Канариса. Этот человек — под нашей защитой.
Моряки хлынули на причал как морская волна. Штарк выстрелил — упал.
Один за другим бойцы СС отступили, оседали, гибли.
С катера били по ним с пулемёта.
Вилла превратилась в поле мёртвых и в груду развалин.
Скорцени шатался. Его поддерживали. Рука сломана, губы — в крови. Торжествующая ухмылка.
Про этот бой между двумя элитными соединениями — пехотным спецназом СС и морскими котиками адмирала Канариса, усиленной личной охраной главы Абвера, — так и не написали в учебниках...
— Почему? — прошептал он, глядя на командира подводников.
— Потому что твоя война — не с нами, — ответил тот. — А с теми, кто хочет использовать реликвию как оружие. Адмирал давно ненавидит этого вонючего фюрера!
— Плащаница? — еле выговорил Скорцени.
— Она расколола Рейх, Отто. Одни хотят сделать из неё символ Империи. Другие — ключ к власти. Мы — третьи. Мы хотим, чтобы она исчезла.
Они подняли его на носилки, перенесли на катер. Скорцени потерял сознание...
Очнулся на борту субмарины. Не озеро Комо, а толща воды океана, дрожание переборок...
— Куда мы идём? — спросил он в полузабытьи.
— В последний оплот. Туда, где льды хранят тайны.
— Антарктида, — понял Скорцени.
— База «Ной Берлин», — подтвердили ему. — Погоди, дружище! Ты ещё не видел наши летающие тарелки! Выпей-ка шнапса, старина! За новую Германию без нацистов! За добрую старую Германию рыцарей и королей!
Эпизод V. Звонок в Москву
Март 1941 года. Англия. Бленхеймский дворец.
Огромный зал, резной потолок, картины предков. Пламя камина отражается в золотых оправах. В центре — стол, на нём — разложенный пергамент, закатанный в стекло.
У него нет точной формы. Он — будто капля тьмы на белом фоне.
— Это оно, — произнёс нацист номер два Рудольф Гесс, держа руки за спиной. — То, что мы искали. Ключ к новому миру. К новой религии.
— К новому порядку, — поправил его лидер Британской партии фашистов Освальд Мосли, стоя у окна. На нём — чёрный мундир, красная нарукавная повязка с синей молнией в белом овале, лицо — маска самоуверенности. — Британия устала от войны. Европа ждёт иного флага.
— И он поднимется, — добавил герцог Бьюк, наклоняясь к ткани. — Англия — не враг Рейху. Мы можем стать союзниками. Старый порядок умер. Его не воскресить — но можно сделать новую прошивку.
В этот момент раздался звон разбитого стекла.
Дверь с грохотом вылетела.
Спецназ Ми5 врывается, стреляют по охране.
Гесс достаёт пистолет. Мосли — мечется. Герцог пытается скрыть реликвию.
Но из-за спины агентов выходит человек в чёрном пальто.
— Не стоит, милорд, — говорит он. — Игра окончена.
Это — Ким Филби.
— Освальд Мосли, вы арестованы по приказу Его Величества за государственную измену.
— Предатель! — орёт Мосли, бросаясь к Филби. — Ты коммунист, шпион, марионетка!
— Возможно, — улыбается Филби, — но ты — труп. Пока что политический.
Выстрел. Раненый Гесс падает, Мосли надели наручники. К одному лишь герцогу-нацистофилу, Чарльзу Бедфордскому, 10-й герцогу Бьюк — не применено насилие. Он — персона морнашьей крови.
Фрагмент Плащаницы падает на пол. Все замирают. Он будто дышит. Он — шепчет.
Те, кто смотрит — слышат не звук, а... чувство, эмоцию. Страх? Или трепет? Или правду?
Филби поднимает реликвию, помещает в свинцовый футляр.
— Это — не для людей, — тихо произносит он.
.....
Через два часа. Резиденция Черчилля
Сигара дымится. Коньяк в бокале. Телефонный аппарат — ждёт.
Черчилль набирает код: 8. Потом — 34. Потом — внутренний.
— Да, — раздаётся голос на русском. — Судоплатов слушает.
— Передайте господину Сталину. Великобритания не пойдёт на сделку с сатаной. Мы будем биться. И если суждено — вместе.
Пауза.
— Это подтверждение?
— Это — союз, — сказал Черчилль. — И ещё…
Он взглянул на Филби, сидящего напротив.
— Передайте: то, что вы искали… найдено. И будет храниться там, где никто не найдёт.
Судоплатов не ответил. Только щелчок линии.
Филби посмотрел на Черчилля.
— Вы ему доверяете?
— Нет, — ответил Черчилль. — Но в этом мире, Ким, мы с дьяволом готовы пить бренди, если он стреляет в Гитлера.
Они подняли бокалы.
Плащаница лежала в сейфе.
От неё шёл холод.
И война только начиналась.
Эпизод VI. Джек Рэндом и Печать Совести
Вашингтон, осень 1941 года. Особняк в Джорджтауне.
Гости собрались без шума. Сенатор от Техаса, бывший посол США в Берлине, два генерала из военной разведки, профессор из Йеля и мужчина в ковбойской шляпе, с виду — просто коллекционер антиквариата.
На самом деле — Джек Рэндом, охотник за реликвиями, агент вне системы, связной между Старым и Новым Светом.
На столе — металлический контейнер. Запаян. На замке — сургуч с печатью в виде распятия и стилизованной звезды Давида.
— До войны остаётся меньше месяца, — сказал Джек, — а вы всё ещё верите в дипломатический нейтралитет. Посмотрите, что будет с вашей совестью, если мы не вмешаемся.
Он открыл контейнер.
Внутри — старинный фрагмент ткани, тёмный от времени, с выцветшими узорами и слабым, но различимым отпечатком лица. Свет из камина неожиданно скользнул по полотну — и словно что-то ожило.
Генерал поднялся. Затем — опустился в кресло, схватившись за сердце. Профессор отшатнулся. А бывший посол прошептал:
— Я видел нечто подобное в Кёльне. Это… это невозможно.
— Это — правда, — сказал Джек. — И она старше вас, старше ваших выборов, старше вашей логики. Вы спрашивали, зачем Плащаница? Затем, чтобы остановить вас.
Несколько дней спустя эти же лица подписали пакет бумаг, ускоривший принятие ленд-лиза. Через две недели начались переговоры о союзничестве: США, Великобритания, СССР.
В последний день ноября Черчилль получил личную телеграмму: «Америка — с нами». Рядом с ней — фото фрагмента, которое Джек передал британской миссии.
Эпизод VII. Лоуренс Аравийский и Лис Пустыни
Сирия. Весна 1941 года. Побережье Латакии.
Он пришёл один, в плаще из верблюжьей шерсти, с лицом, закрытым куфией. Его называли по-разному: «шайх Иса», «англичанин без флага», «мудрец пустыни». Но те, кто знал — понимали: это Лоуренс Аравийский.
В храме коптского братства под Алеппо он нашёл фрагмент — угольный край ткани, покрытый вязью. Плащаница. Старая, как страх. Живая, как пепел.
Он вез её в сторону Каира, когда его остановил блокпост. Не британский. Немецкий. Он открыл дверь броневика — и увидел генерала Вермахта. Лис пустыни! Эрвин Роммель!
— Ich heiße Erwin Rommel, — сказал тот. — Я здесь не как палач, а как солдат. СС не касается меня. Гитлер — безумен. Я ищу тех, кто понимает, что честь дороже власти.
Молча Лоуренс протянул ему фрагмент. Генерал Эрвин Роммель коснулся — и замер. Он не упал, не вскрикнул. Он лишь посмотрел в небо и сказал:
— Если ты нашёл это, то, может быть, Европа ещё не погибла.
Они расстались у оазиса. Роммель вернулся к войскам, но уже другим человеком. Через него Плащаница попала в руки немецких генералов, планировавших заговор против Гитлера. Не все в Вермахте были палачами. Были и те, кто хотел иного пути. Плащаница — их разделила.
Эпизод VIII. Хаусхофер — геомант нового мира
Киото, Япония.
Он проснулся в темноте. Не от звука, а от ощущения — будто древний узор сдвинулся в тканях пространства. Свет пробился сквозь закрытые веки: не солнечный, не электрический — иной.
Карл Хаусхофер поднялся с циновки, сбросив с плеч монашеское одеяние. Келья в дзэн-храме Киото, где он скрывался с 1939 года, дрожала от тишины.
На полу — фрагмент Плащаницы. Он появился у него таинственным образом: посыльный не назвал имени, лишь поклонился и исчез в тумане у ворот храма.
Над реликвией парил образ: не лицо Христа и не лики ариев. Что-то иное — Линия. Граница. Контур света на фоне мрака. Он понял: это не спасение. Это — ориентир. Порог.
Он вспомнил слова мастера дзэн:
— Тень ложится от источника света. Но если ты сам — тень, куда двинешься?
В ту же ночь Хаусхофер вернулся в Европу — не как идеолог «жизненного пространства», а как носитель последнего знания. Он понимал: доктрина, которую он породил, стала чудовищем. Но он ещё мог её остановить.
В Мюнхене он тайно собрал круг из бывших учеников и сторонников — географов, археологов, языковедов, эзотериков. Среди них — те, кто поддерживал Аненербе и Туле, и те, кто начал сомневаться.
Он разложил фрагмент Плащаницы перед ними — и заговорил не как профессор, а как человек, прошедший сквозь бездну.
— Мы не картографы империи, — сказал он. — Мы чертили путь к погибели. Плащаница не только образ — это граница между человеком и чудовищем. Мы пересекли её. И у нас есть лишь один путь — отступить.
Некоторые отвернулись. Один ударил кулаком по столу. Но другие — остались. С этого момента среди интеллектуальной элиты Рейха начался раскол. Хаусхофер стал проводником, объединяя тех, кто не принял безумие, кто искал путь назад — к человечности.
Плащаница не просто спасала тела. Она освещала карту: не геополитическую — духовную. Она рождала сомнение в сердцах тех, кто ещё вчера строил ад — с научной точностью и мистическим пылом...
📌 СНОСКИ К ГЛАВЕ XIV. «ОТРАЖЕНИЕ»
1. Глеб Бокий — советский чекист, один из руководителей ОГПУ, глава спецотдела, занимавшегося «спецкриптографией» и эзотерическими проектами. Арестован и расстрелян в 1937 году. В альтернативной версии — инсценировал смерть и выжил.
2. Генрих Ягода — нарком внутренних дел СССР до 1936 года, один из организаторов массовых репрессий, позже сам расстрелян.
3. Николай Ежов — сменил Ягоду, стал символом «ежовщины» (1937–38), позже тоже репрессирован.
4. Масонская ложа — в Европе (особенно в Лионе) действительно существовали старинные масонские организации. Мотив использования тайного ордена усиливает эзотерический подтекст главы.
5. Страж Порога — эзотерический образ, символизирующий фигуру, стоящую между человеческим знанием и запретными истинами.
6. Плащаница — Туринская Плащаница, христианская реликвия, почитаемая как саван, в который было обёрнуто тело Христа. В тексте трактуется как «отпечаток иной стороны», мистический артефакт, раскалывающий тоталитарные режимы.
7. Павел Судоплатов — советский разведчик, участник многих спецопераций, в том числе по организации антинацистских связей в Европе. Герой альтернативной линии, в которой он действует как посредник между Черчиллем и Москвой.
8. Отто Скорцени — австрийский офицер СС, диверсант, знаменитый операцией по освобождению Муссолини. В альтернативной версии предаёт нацистов и сражается против них.
9. Адмирал Вильгельм Канарис — глава Абвера (военной разведки Третьего рейха), участник заговора против Гитлера. Расстрелян в апреле 1945 года. В повести представлен как инициатор подпольного фронта против нацизма.
10. СС и Вермахт — в истории Третьего рейха существовало напряжение между элитными нацистскими подразделениями СС и традиционной армией Вермахта. Многие армейские генералы презирали СС за жестокость и идеологический фанатизм.
11. Ким Филби — британский разведчик, агент КГБ, участник группы «Кембриджской пятёрки». В тексте действует как двойной агент, поддерживающий антинацистский фронт и контакт с Москвой.
12. Уинстон Черчилль — премьер-министр Великобритании в годы войны. В повести показан как ключевой политик, осознавший угрозу фашизма и готовый к союзу с СССР. В сцене использован его образ как «британского бульдога».
13. Освальд Мосли — лидер Британского союза фашистов. Во время войны арестован. В альтернативной истории он играет роль посредника между немецкими эмиссарами и британской аристократией.
14. Рудольф Гесс — заместитель Гитлера по НСДАП, в 1941 году тайно перелетел в Шотландию с предложением мира. Арестован, в Нюрнберге осуждён.
15. Чарльз Бедфордский, 10-й герцог Бьюк — сторонник сепаратного мира с Германией. Симпатии к нацистам приписывались ряду британских аристократов. В тексте использован собирательный образ.
16. Джек Рэндом — вымышленный персонаж в духе Индианы Джонса: американский искатель артефактов, шпион и антифашист. В повести действует в США как связующее звено с антигитлеровскими кругами.
17. Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс) — британский разведчик и археолог, участник арабского восстания против Османской империи. В повести представлен как дух свободы и борьбы с диктатурами.
18. Эрвин Роммель — немецкий генерал-фельдмаршал, прозванный «Лисом пустыни». Дистанцировался от нацистов, критиковал СС. Участвовал в заговоре против Гитлера. Принудительно покончил с собой в 1944 году. В повести его путь пересекается с Лоуренсом в момент осознания истинного зла нацизма.
19. Аненербе и Туле — нацистские оккультные организации, занимавшиеся поиском «арийских корней» и мистических артефактов. В повести представлены как противники Плащаницы, стремящиеся использовать её в тёмных целях.
20. Карл Хаусхофер — немецкий геополитик и профессор, один из идеологов «жизненного пространства». В альтернативной версии — ученый, раскаявшийся под действием Плащаницы. Раскалывает лагерь нацистов и учёных.
Окончание следует
Не забудьте ознакомиться, либо перечитать, освежив память, первые части повести «Охота на плащаницу», см. ниже нашу подборку.