Смиряемая “певица свободы” АнаграммА: победитель или жертва?
Первое впечатление от стихотворения “Смирительное” ростовской поэтессы и барда Анастасии Жирняковой (творческий псевдоним — АнаграммА) — стилистическое и тематическое родство с балладами Владимира Высоцкого. Тоже бард, тоже тема сумасшедшего дома (”Песня о сумасшедшем доме”), тот же напряжённый пафос внутреннего протеста. В чём же отличие поэтики (индивидуально-авторского стиля) барда АнаграммЫ от репертуара барда Высоцкого?
#Анаграмма #АнастасияЖирнякова #поэтыРостов #современнаяпоэзия #современнаялитература #русскаялитература #рецензия #LiterMort
Поэтесса обострённо ощущает враждебность масс личности. АнаграммА с первых строк резко противопоставляет своё лирическое “я” толпе: героиня объявлена ненормальной (“анормальной”), в отличие от убеждённой в своей нормальности толпы.
Не развязывайте мою смирительную рубашку:
Ведь без неё я, как на Красной площади голый!..
Ведь без неё мне так холодно и так страшно,
Будто здесь отмечают тысячелетие Комсомола.
(Полное стихотворение читать в комментариях.)
Поэт — безумец, а толпа, по давно сформировавшейся культурной норме, в безумца “кидает бешено каменья” и пребывает, как Швондер, “в сдержанной ярости”. Но эта сдержанность, конечно, временна:
“тому мы отрежем язык и отрубим руку”.
Поэтесса рисует антиутопическую картину “съехавшего с катушек” мира, в котором поэт-пророк если и не закован в кандалы, то замотан в смирительную рубашку. Но обезврежен ли? Поэт — по-прежнему “рупор истины”, но истина для погрязшего во лжи мира подобна яду:
“Не заговаривайте со мной. А не то такое сейчас услышите...”
Поэтику стихов формирует система образов: образный ряд сформирован из... культурных артефактов эпохи СССР! Резко, смело. Особенно — сегодня, когда Захар Прилепин и его швондеры “со спокойным злорадством”, слегка брызгаясь слюной, как это у швондеров принято, призывают “роту конвоя” на любого, кто недостаточно показушно лоялен к СССР или прилепинским кумирам.
Впрочем, эти “брызги” — всего лишь “брызги на обочинах эпохи”, как поёт Анастасия в “Жидком стекле”. Потому и брызгаетесь, товарищи, что бессильны. Иисуса у вас иудеи убили, говорите? Сами-с и убили-с. Достоевского читать надо было.
Так что только-только сегодняшние швондеры явятся четвертовать АнаграммУ и зачитают приговор: “Анастасия Батьковна, тут у вас крамола сатанинская написана, якобы вам холодно и так страшно, когда вы думаете о годовщине тысячелетия Комсомола. А “наши” люди ликуют и в ладоши хлопают, это тысячелетие предвкушая! Вы что, не “наша”-с?” — а она им как отпарирует:
“Бог един. Отрицающий коммунизм — отрицает Бога.”
И — всё. Системная ошибка, несовместимая с дальнейшей продразвёрсткой и расстрелом. У богопослушного швондера, пришедшего бить АнаграммУ освящённой палкой по пяткам, закипит и разорвётся нафаршированная гречневой кашей голова.
Нуте-ка-с, рассмотрим системку образов детально: поэт-“безумец” — Красная площадь — комсомол — доктор в просроченном противогазе — Бог — поэт — памятник. Конфликт истинного и мнимого. Аллюзии на Пушкина и “Памятник” ясно читаемы. За недостаточный экстаз и пену у рта, демонстрируемые на “национальные атрибуты”, толпа самодовольных ханжей разжигает факелы. Экстаз — стойка, на которую способны только самые дрессированные борзые, всегда награждаемые лакомством. Людям собачья стойка не к лицу.
АнаграммА критикует тех, для кого форма заменила содержание. Важен не сам пресловутый “коммунизм”, а то, чем за его фасадом будут заниматься обитатели “тронного зала”. А если только бить по рукам других и держать полнёхоньким свой карман, — то зачем нам такой коммунизм?
А затем, что его апологеты всегда воображают себя на месте палачей, “режущих языки” и “рубящих руки”. Не правда ли, никто не грезит “советским коммунизмом”, в мечтах воображая себя в застенках Лубянки, или обчищенным “кулаком” (а “кулак” вообще-то — это хороший, рачительный хозяин), или “врагом народа”, расстрелянным за проступки дальнего родственника, или сосланным в Тартар за подозрения в “жидовстве” и “сочувствии”? Почему-то в таких мечтах мало сладости. Не тот косплей. Ну конечно, быть палачом куда слаще. Резать, рубить, “дробить на детали”.
В стихотворении “Смирительное”, построенном на развёрнутой метафоре, резко чувствуется вкус психологизма, замешенного на одиночестве, ранимости, враждебности целого мира, отверженности, резком индивидуализме. Заглавие интертекстуальное. Смиряют — гордецов. Лирическое “я” — тип “гордого человека”. Прометея, Демона, растерзанного пророка. Много психологических деталей, фиксирующих акцент на агрессии толпы в адрес поэта-одиночки.
Однако всем казням гордый поэт противопоставляет свою самодостаточность и грустную иронию: ведь им, терзающим, для счастья нужно 100500 айфонов, новые кроссовки и щенок бульдога, а нашему одиночке — лишь его внутренняя свобода (“И одной ложкой меда я буду сыт”). Пафос бытия и свободы — ведущий. Его дополняет высокий моральный пафос и, конечно, громкий пафос внутреннего протеста и борьбы.
АнаграммА создаёт остроумный парадокс — противоречащее здравому смыслу утверждение: “Бог един. Отрицающий коммунизм — отрицает Бога.” Советский социализм, недостроивший коммунизм, строился на воинствующем атеизме. Это вообще-то термин. Он значит, что советские коммунисты (по крайней мере, ранние) не только сами практиковали атеизм, но и боролись с мировыми религиями (да-да, знаю: атеизм культивировали-культивировали, а свой культ с тельцом (зачёркнуто) тельцем вместо того выкультивировали).
Стихи поляризируют “коммунизм” истинный и мнимый. Истинный — трансцендентен, непостижим, как нирвана — полное единение с небесным, запредельным. Мнимый — успешно практикуем на земле. Прокрустово ложе, на котором пытали, резали, рубили, дробили с “жёлтенькими искрами” в глазах, прикрываясь именами всех святых.
Отдельного упоминания требует пунктуация. Стихи содержат 13 восклицаний и 18 восклицательных знаков. Один раз восклицание употреблено с многоточием (умолчанием), дважды в составе тройного восклицания:
“Дышите, доктор! Доктор!!!”; “Так будем же все похожи, всегда едины!!!“.
Это крик. Вопль, “вой” мятежной души. Причём второй из “криков” представляет собой кульминацию. Главную или промежуточную? Промежуточную скорее всего. Поэтесса не приемлет равнения “под одну гребёнку”, общей “уравниловки”, которая всегда лжива, ибо противоречит самой жизни.
Где же тогда главная кульминация? Бросается в глаза спокойная пунктуация последних двух четверостиший: ни единого восклицания в последних 10 стихах. Без сомнения, это развязка — с настроением ожесточённости (”Задолбали и ваши нивы, и ваши пашни”) и бунта против большинства:
“Не развязывайте мою смирительную рубашку,
А не то я сойду с ума — и забуду, кто я”.
Это идейное содержание: променять яркий индивидуализм на безлико тиражируемое общее мнение — вот истинное безумие, потеря лица. А "нормальность" и неприятие инакости — вот истинное безумие, яростно линчующее всех бунтарей, начиная со спартаковцев и кончая Пушкиным и Солженицыным.
А значит, кульминация заключена в предыдущих строках:
“Я сижу со связанными руками, тихонько вою.
Мне все говорят: "Заткнись!", хотя мне кажется, что — поётся!..
Так заставьте меня заткнуться. Призовите роту конвоя!
Над вашей ротой конвоя — мой рот смеётся!
Что бы вы со мною ни сделали — вы не сделаете меня покорным.
Я свободен рассудком — значит, избегнул плена!“
Кульминацию формирует ряд мотивов: протеста, песни осуждённого, расправы над непокорным, насмешки жертвы над палачами, свободы рассудка (внутренней), противопоставленной плену.
Одиночке противопоставлена “рота конвоя” карателей. Поэт связан, но не сломлен. Швондер всегда и есть “самый главный дурак” и — враг умных. Швондеры в большинстве, свободолюбивый — один. И как не вспомнить слова Ивана Гончарова из статьи “Мильон терзаний”:
“Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и – всегда жертва.”
Так победитель или жертва? У АнаграммЫ кульминационной выступает сцена, в которой её лирической героине-певице (”мне кажется, что — поётся”) уже связали руки. Грубо-просторечное “Заткнись!” характеризует речь тюремщиков (и вспоминаешь "Узника" и пушкинского, и лермонтовского). “Изумительная дрянь” глумится над лирой. Это напоминает сцену с Пьером Безуховым в плену:
“«И всё это мое, и всё это во мне, и всё это я! — думал Пьер. — И всё это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся”.
И над тюремщиками рот Пьера улыбается.
У АнаграммЫ поэт уже побеждён лишёнными свободы и рассудка массами, и идея стихов в том, как сохранять достоинство, уже сидя в “балагане”. Ограниченные потребительством “низы” не умеют быть свободными, они знают только одно: кнут или пряник (”Не нужны мне ни ваши лавры, ни ваши фиги”). Им невдомёк, что над их куцым триумфом в голос смеётся связанная лирическая героиня.
Но встаёт вопрос: а в чём проявлялось безумие героини? Лишь в том, что она “выла”, пока думала, что неплохо поёт? А вдруг правы случайные слушатели? Переоценка своих возможностей, воспаление эго. Ошибочки случаются. Здесь видится аллюзия на Консерваторикса из “Астерикса и Обеликса против Цезаря” (1999), которого за вдохновенно-невыносимый вой в итоге связали свои же соплеменники.
В картине мира этих стихов заблуждаются, впрочем, именно массы. Массовое сознание вообще плохо выносит высокое искусство. Но сдаётся мне, что бунт “смиряемого” был нацелен и против труда: “и ваши нивы, и ваши пашни.” Нивы и пашни — символ тяжёлого физического труда, в котором нет ничего вдохновенного. Возможно, героиня стихов — интеллигент, стремящийся к труду интеллектуальному? Борьба рассудка с традициями. А традиционно-аграрное общество видит в нём “разрушителя скреп”? Эдакого Джордано Бруно, напрашивающегося на огонёк?
Отмечу напоследок, что настроение стихов АнаграммЫ напряжённое, скачущее, очень взволнованное и даже озлобленное. Эти стихи плюются в лицо читающему горечью, обидой, жёлчью, недопонятостью, непризнанностью, одиночеством и тоскливой мечтой по запредельному. Как дотянуться до запредельного, если жизнь вяжет тебя по рукам и ногам и кляпирует? Лиризм воспалённый, как обнажённый нерв. Смиряемая, не несмирённая героиня АнаграммЫ действительно напоминает героя Высоцкого, “режущего в кровь свою босую душу”. А что ещё поэту пристало с душою-то делать?..
Повороты мысли Анастасии Жирняковой нарочито парадоксальны, остры, продуманно оригинальны. Только шокировать, только дерзко бросать в глаза врагам железный стих, облитый горечью и злобой. Лирическая персона АнаграммЫ видит себя так же, как непонятый пророк Лермонтова:
“Он горд был, не ужился с нами”.
Только вот “пророк” Анастасии даёт фарисеям себя связать. Зачем? Чтобы, даже будучи связанным, нравственно одержать верх? Как Иисус дал себя распять?
Но сработают ли сегодня методы у любителей кого-нибудь распять? Не коротки ли ручонки? Всё течёт, всё меняется. Танк времени идёт — поди останови...
Присоединяйтесь, чтобы следить за творчеством автора:
1) стихи https://vk.com/anagramma_poetry
2) песни https://vk.com/bolkunac
✅ Знак человека! Текст этой статьи написан без использования ИИ.
Дорогие подписчики, алгоритм Яндекс Дзена таков, что даже если статья полезная, а лайков мало, то она не показывается и уходит в "серую зону". Благодарю всех, кто нажимает на "палец вверх", это помогает LiterMort становиться лучше!