Ответ из Росреестра на телефон пришёл раньше ожидаемого. Князев, получив в МФЦ распечатку, сразу отправился к нотариусу. Когда обговаривал составление текста, то спросил:
‒ Следует ли указывать, что завещание составляется на внука?
‒ Это необязательно, ‒ ответила та же самая нотариус, готовившая сделку купли-продажи: светловолосая, сосредоточенная и пугливая одновременно, словно случайно попавшая в контору. ‒ Если указать родство, то потом внук будет долго доказывать, возможно и в суде, кто он есть… Вот такая казуистика. Достаточно указать ФИО и дату рождения. Даже паспортные данные не указываются, потому что паспорт он может поменять.
‒ Ну, раз так принято… ‒ развёл Князев руками.
Вы читаете окончание. Начало здесь
Через десять минут, заплатив две с половиной тысячи, оставив копию завещания в конторе, он вышел и поехал на трамвае домой. Пока ехал, понял, что пришло время для разговора с сыном. Он просто обязан с ним поговорить и объяснить своё решение ‒ без этого никак, потому что тайно обстряпать за его спиной завещание и ничего не сказать ‒ это не уважать себя как отца. К тому же сын вторую неделю не выпивал, аккуратно ходил на работу, казался тихим, слегка угрюмым ‒ он словно сожалел о недавнем буйстве, хотел теперь это исправить и, видимо, не знал как это сделать, чтобы найти понимание отца. Будь Сан Саныч на его месте, давно бы попросил прощения, пообещал, что в будущем будет вести себя достойно. И пусть подобное обещание будет, скорее всего, не последним, всё равно какая-то толика тяжести с души снялась бы; с обеих душ. Нет, пока, видимо, сын не был к этому готов, с отцом почти не разговаривал, особенно когда через день приезжал после работы с Евгенией. В такие вечера Князев старался им не мешать, уединялся в своей комнате.
Всё-таки случай помог Князеву проявить свои отцовские чувства, понять, что может не только ворчать и проявлять возмущение. И он знал, что это у него от возраста, от нервов. На этот раз Евгения накануне не приезжала, сын всё воскресенье просидел за компьютером, готовя какой-то то ли доклад, то ли отчёт, а в понедельник часов с семи начал шарахаться по квартире. В такие минуты Сан Саныч, если просыпался, обычно тихонько смотрел по телевизору новости, а когда дверь захлопывалась, выходил по своим делам. В этот раз вышел и увидел на банкетке зелёную папку, и сразу мысль: «Сын появится на работе, пойдёт на планёрку, а документов при себе нет! Опять засада! А у него таких засад в последнее время было куда с добром!» Поэтому мысль сработала мгновенно.
‒ Ты документы забыл! ‒ позвонив, сказал ему.
‒ Ой, да, пап…
‒ Ты сейчас где?
‒ В метро уже…
‒ Не возвращайся ‒ если возвратишься, то не успеешь на работу ко времени… Я еду следом!
‒ Спасибо, пап… ‒ Он хотел ещё что-то добавить, но Князев уже не слушал его.
Сан Саныч умел собираться по-солдатски: выключил телевизор, скользнул взглядом по ручкам электроплиты, в минуту оделся, закрыл на два оборота дверь ‒ и к лифту. До остановки две-три минуты, и автобус долго ждать не пришлось. Вскоре он уж держался за поручень вагона метро, вдруг, звонок, сын. Князев пытался расслышать, что он говорит, но из-за шума ничего не понял. Сказал лишь: «Ничего не слышу». В ответ эсэмэска: «Возьми зонт, на улице дождь начинается!» ‒ от которой Князев рассмеялся и ничего не стал отвечать; не тот случай, если сын судит по себе о сборах в экстремальной ситуации.
На Таганке Сан Саныч вышел из метро ‒ дождь льёт, но не стал на него обращать внимания. Перескакивая потоки воды, добежал до павильона остановки, достал носовой платок, завязал на нём углы и надел на мокрую голову, как в прежние годы плотники да каменщики щеголяли на стройке, спасаясь от солнца. Проехал одну остановку на автобусе, нашёл сынову контору и проходной позвонил ему. Вскоре он появился, удивлённо спросил:
‒ Ты уж здесь?!
‒ Как видишь! ‒ ответил Сан Саныч и отдал папку.
Коротко сказав «спасибо», сын пропал, а отец его спокойно пошёл к другой остановке ‒ в сторону Солянки… Он так и ехал в «шапочке» из послевоенных годов, не стал снимать её в метро из-за кондиционеров над головой. А то, что молодёжь поглядывала на него насмешливо, пусть смотрит и запоминает. Добравшись до дому, он сразу принял горячий душ, потом растёр голову полотенцем. Кому-то его осторожность могла бы показаться лишней, но после трёх ковидов будешь от собственного дыхания шарахаться.
После душа он позавтракал, потом поспал, потом от безделья внимательно прочитал текст завещания, посмотрел новости, пообедал и отправился в парк, непривычно себя чувствуя от безделья, когда ничего вроде не надо делать, куда-то спешить, кого-то ожидать; даже скульптурой не хотелось заниматься.
Стоял конец мая, в парке к этому времени густо распустились кустарники и деревья, берёзы покрылись зелёными косицами, даже белая акация у входа, распускающаяся позже всех, выбросила резные, но пока недоразвитые листья и обозначила гроздья будущих цветов. Он прошёлся по аллее до конца, потом постоял на берегу залива Москвы-реки и повернул назад.
Идти домой не хотелось, остановился у стола для пинг-понга, поздоровался с теннисистами, начавшие бесконечные баталии, и молча посидел на скамеечке и ни о чём не думал. Не хотелось думать, потому что мысли всякий раз возвращались к сыну, к сделке с Борисом, и вообще всё опять начинало вспоминаться, а он сейчас не хотел никаких воспоминаний. Мысли его были далеко впереди, он уже словно видел только новое и удивлялся ему, словно желания удивительным образом опередили недавние события и представлялись воочию.
И главная его мечта ‒ о сыне… Когда-то же он должен стать благоразумным! Или надо дождаться, когда здоровье разрушится, и потом судорожно цепляться за жизнь? Сан Саныч знал многих выпивох, с годами всё понявших о своём увлечении и ставших воспринимать его как путь в бездну, в черноту, и круто изменивших образ жизни, навсегда покончив с выпивкой. Князев уважал таких: мужик сказал ‒ мужик сделал. А всё нытьё о наследственности, что, мол, это болезнь ‒ пустые отговорки. Ага, хороша болезнь, которую легко лечат осиновым колом, а лучше дубовым ‒ потяжелее будет. Если ты сильный человек, то должен понимать, что зелье тебя затягивает, портит личную жизнь, отношения на работе, то просто обязан оборвать пагубное влечение. Завязать его раз и навсегда морским узлом. Не знаешь, что такое морской узел? Почитай, научись его вязать ‒ и это будет твоим первым заданием, первым шагом навстречу самому себе.
Мечтать, конечно, хорошо. Но он вернулся к сегодняшним заботам. Созвонился повторно со сватьей, чтобы уточнить дату и время встречи, и сказал, что готов к ней. Предварительно её назначили на субботу, когда оба ‒ и сватья, и внук ‒ выходные. Впрочем, у внука имелся какой-то свой, особый график, исходивший из его бизнеса, основанном на госзакупках. Объёмы закупок не ахти, потому что серьёзные давно поделены между акулами подобного бизнеса, и к ним лучше не подходи, но и тех контрактов, какие оставались и какими пользовался Денис, находясь на подхвате, хватало на жизнь, на съёмную квартиру и на содержание «ВМW». Он почему-то категорически не хотел жить с матерью и младшей сестрой в «двушке», хотя одно время жил с подругой, пока не хватало денег, а теперь считал себя вольным и свободным от материнской опеки.
Князев помнил, как он не любил, когда мама вмешивалась в его жизнь, давала множество советов ‒ то есть вела себя так, как он ведёт сейчас себя в отношении сына, с той лишь разницей, что всегда выслушивал её, а уж поступал так, как получалось… Антон и до этого не мог «снизойти», и поймёт когда-нибудь отца, как понимал его отец свою мать. Не факт. Уже после кончины мамы, всегда вспоминал, как делился с ней, чем можно, и всегда выслушивал её наставления, пусть и формально.
И вот пришла суббота и, уточнив время, собираясь в гости, Сан Саныч всё-таки решил поговорить с сыном, тоже куда-то собиравшимся, рассказать, с какой целью едет на встречу со сватьей и внуком. Не мог он молчком, за спиной сына, распоряжаться свой долей, пусть и законной, не поставив его в известность. Ведь он первый наследник, и лишать его этой привилегии, даже несмотря на не лучшее поведение, было бы несправедливо, даже подло. Сказать об этом вроде бы легко, но как, какие найти подходящие слова, чтобы он понял, что отец ему друг, а не враг. Но трудно, очень трудно сказануть прямо об этом. Когда сын собрался уходить, всё-таки нашёл силы и негромко доложил:
‒ Я сейчас тоже поеду… К сватье. К ней и Денис приедет ‒ повезу ему завещание на полквартиры, которое оформил на днях.
Сын в этот момент наливал из чайника воду, и Князев заметил, как у него задрожали руки. И стало жалко его невыносимо, захотелось обнять, объяснить, что завещание ничего плохого не сулит, это лишь страховка для него самого от поспешных и необдуманных поступков, с помощью завещания внук будет держать всё под контролем и помогать. В конце концов, завещание можно всегда переписать.
‒ Составил и составил ‒ мне-то чего. Твоя воля, ‒ отозвался он вроде бы равнодушно, но щёки его полыхнули румянцем
‒ Я с тобой откровенно говорю, ничего не скрываю. А Денис ‒ благоразумный парень, он поможет тебе в случае форсмажора, ни на что не претендуя. Этот вопрос уже обговорён и с ним, и с Марией Ивановной.
‒ Ладно, пап… Я спешу!
Сын почти сразу ушёл, и Сан Саныч начал собираться в гости, так и не сумев отделаться от мысли о том, что так не надо бы поступать с сыном. После этого будет теперь выглядеть в его глазах предателем. И никогда он не сможет убедит его в обратном, даже и в том случае, если когда-нибудь отношения наладятся. Хотя при его нынешнем поведении ‒ вряд ли, как ни желай ему этого он, его отец.
У сватьи
Главное в поездке к сватье (ехать несколько остановок), чтобы прибыл внук. Князеву хотелось поговорить с ним, растолковать видение собственной жизни, в которой он просто обязан принять участие, даже и не в самой жизни, а в том, что будет потом… Почему-то так получалось, что всё чаще все подстраивались под него. А что, солидным стал: двадцать восемь лет, работает, и неплохо, машина есть приличная, не выпивает (совсем), не курит. Вот только не женат, но это дело поправимое. Поэтому бабушка и относилась к нему соответственно: любила и уважала.
Когда Князев позвонил Марии Ивановне и спросил, когда прибудет дорогой внук, она ответила уклончиво:
‒ К трём обещался, но ты же знаешь его.
‒ К трём так к трём. Посидим, поболтаем ‒ давно ведь не виделись.
Прихватив документы, Князев вскоре отправился к сватье к назначенному времени, записав код уличной двери, купив по дороге коробку зефира в шоколаде. В квартиру вошёл, а там уж и внук, и его мать ‒ Светлана, русоволосая, словоохотливая, всегда с улыбкой на курносом лице, и её дочка, такая же курносая, жившие в соседнем доме. Вся семья в сборе! Мария Ивановна ‒ невысокая, кареглазая, а главное ‒ разумная, показавшаяся в этот момент удивительно домашней в коротком передничке. Несколько лет назад она овдовела, причём второй раз, а в третий раз замуж не собиралась, шутливо говоря, что не хочет стать «чёрной вдовой». Хотя была бы она немного помоложе, то в «девках» не засиделась бы. Только, похоже, она и не стремилась менять жизнь. Пожила в своё время, и неплохо пожила, а теперь у неё на уме лишь дочь да внук с внучкой; родственники, конечно, имелись, но это родственники. Не более того. Поэтому и продолжала работать главным бухгалтером в какой-то фирме, в какой именно, Сан Саныч никогда не интересовался, не выспрашивал ‒ не уподоблялся завистливому сплетнику. К тому же и встречались редко, в основном, на дне рождения внука, или по какому-то случаю, как сегодня.
Мария Ивановна сразу пригласила за накрытый стол, но Князев предложил сперва обсудить то, с чем он приехал. Расселись на диванах, и Сан Саныч достал папку с бумагами, потом глянул на внука, и когда начал говорить о сути встречи, продолжал смотреть на Дениса, словно только из-за него одного и прибыл. Хотя, по сути, так и получалось, а его мать и бабушка ‒ всего лишь свидетели и хранители.
‒ Денис, ‒ Князев обратился мягко, по-домашнему, не желая, чтобы эта встреча превратилась в официоз. ‒ Помимо самого бланка с завещанием, передаю фрагмент гугловской карты с Калитниковским кладбищем, где похоронены твои прабабушка и прадедушка. Я за ними ухаживаю, обновляю надписи, и ты, думаю, когда повзрослеешь, тоже будешь интересоваться ими и вспоминать. Выбери как-нибудь время, и мы вместе с твои отцом съездим туда, ты посмотришь на захоронения, запомнишь их. Произойдёт, так сказать, передача эстафеты, и это не пустые слова, они необходимы и должны жить у каждого в сердце. Мне бы тоже хотелось лежать рядом с ними, но кладбище старое, давно закрыто для захоронений, и неизвестно разрешат ли подзахоранивать, тем более, что у меня есть младший брат. Как получится ‒ бог весть, но в любом случае, если вы будете вспоминать ушедших, будут помнить и вас.
Князев замолчал, осмотрел всех, только семилетняя пухленькая Алиса ни на кого не обращала внимания, продолжала шуршать пакетами и прихватывать со стола зефир.
‒ Марина Ивановна, попрошу тебя, как человека ответственного, сохранить эту бумагу, а Дениса не забывать отца, каким бы он ни был. По возможности помогать ему, для того я и составил завещание на тебя, внук, чтобы подстраховать. Сами же знаете, что Антон часто бывает в интересном состоянии, и в такой момент может натворить глупостей. А твоя задача, Денис, ‒ Князев посмотрел внуку в глаза, ‒ не допустить этого потом, когда меня не будет. Ну, а я, пока жив, будут держать вопрос на контроле. Что теперь делать, если нам досталось такое «наследство».
‒ Это всё понятно, ‒ согласился Денис, рассматривая бланк завещания, ‒ но здесь указаны не все данные. Да, есть мои «фио», дата рождения, а далее что? Не указано, кем я являюсь тебе, где проживаю?
‒ Как мне объяснила нотариус, ничего этого и не нужно. Ну, укажу я, что ты мой внук, то потом, коснись дела, тебе придётся доказывать в суде, что Князев Денис Антонович и есть именно мой внук, а не чей-то иной.
‒ А вдруг, появится однофамилец с такими же данными, как у меня?
‒ Может, конечно, появиться, но у него не будет главного ‒ текста завещания… И ещё вот такая коллизия… А если я пожелал бы написать завещание на постороннего человека, то, указав его «фио» и дату рождения, что необходимо написать: «незнакомец»? Смешно бы было и нелогично. Тогда надо вообще ничего не указывать, ну это тоже самое, с чего ты начал разговор.
‒ Проще бы было оформить дарственную, ‒ подала голос Мария Ивановна.
‒ Может и проще. Оформление такое же, деньги почти такие же, только завещание я могу спокойно отозвать, а дарственную только через суд, да и то вряд ли. А если меня, вдруг к тому моменту не будет, то с кем кому судиться. И если по-честному, то сына мне не хотелось бы оставлять у разбитого корыта, поэтому и обращаюсь повторно к Денису с просьбой помочь своему отцу в случае чего. Чего проще-то?! ‒ Князев вздохнул и, взглянув на накрытой стол, улыбнулся: ‒ В общем, дело запутанное и без рюмки не разберёшься! А то у меня от разговора щёки горят!
Мария Ивановна убрала бланк завещания в общие бумаги, хранимые ею, и пригласила к столу:
‒ Все по местам, а то уж скоро ужин будет, а мы не обедали.
Когда расселись за столом, Князев разлил из графинчика по рюмочкам, напоминавшим напёрстки, коньяку и сказал:
‒ За успех нашего предприятия!
Выпили все, кроме Дениса. Тот сразу налёг на мидий, запечённых под сыром и майонезом, и ему было совершенно всё равно, что делают «взрослые».
Сан Саныч и ранее наблюдал за ним, думая, что он бравирует или, наоборот, что-то скрывает. Но нет. Из года в год повторялась одна и та же история. Не выпивал ‒ и всё тут. Видимо, настолько насмотрелся на отца, что его поведение навсегда отвратило от этого занятия. Поэтому ему и не предлагали выпить вместе со всеми, знали: бесполезно. Сан Саныча это радовало и озадачивало, потому что он знавал парней, которые смолоду не выпивали, но став взрослыми, как с цепи срывались. Дед Князева по линии отца до сорока четырёх лет не пил, а потом однажды выпил и удивился: «Каким же я был дураком?! Ведь это такая радость ‒ выпивать!» И действительно начал выпивать, да крепко, и через год-другой его не стало ‒ осиротил шестерых детей.
Отец Князева тоже не выпивал, не курил, хотя общался на автобазе среди шоферни да слесарей, но вот поди ж ты ‒ не выпивал до конца жизни. А когда ему, мотористу, благодарные шофера дарили бутылки, он их отдавал товарищам. И никто не знал, что его подвигает на такое ужасное, на взгляд мужиков, поведение. Сан Саныч уродился не в отца и не в мать, тоже не признававшую выпивку, а сам в себя, как он посмеивался над собой. В молодости выпивал, как без этого, но со временем перестал находить в вине особое удовольствие. Не сказать, что совсем завязал с этим увлечением, рюмочку-другую иногда пропускал, а сегодня даже позволил три «напёрстка».
Съев кусок торта, ставший для него, диабетчика, праздником, Князев ещё поговорил о том, о сём и, распрощавшись с дамами, внуком, которому повторно посмотрел в глаза и, не отпуская руки, сказал ему так, будто был ему отцом:
‒ Спасибо!
Уходил Сан Саныч от сватьи с облегчением на душе, словно завершил огромную работу, хотя это так и было, если вспомнить сколько было забот, суеты, нестыковок в недавние три месяца, и вот теперь вся шелуха отвалилась, он добился, чего хотел, теперь он чист и гол как сокол, но это нисколько не пугало. Главное, что есть настроение, кое-какие силы и оптимизм. Без него ‒ никуда, особенно, если вспомнить, что его ждало несколько поленьев-заготовок, которые он высушивал по-своему. А сын? Что сын! Спохватится ‒ останется человеком. Не захочет свернуть с кривой дорожки ‒ значит, не судьба ему ходить по прямой.
Сойдя с автобуса, Князев шёл к своему дому, весело насвистывая. Зашёл в подъезд, вызвал лифт, и когда он подъехал и распахнулись дверцы, он зашёл в него. В то короткое время, пока дверцы не закрылись, откуда-то взялся темноволосый гастарбайтер и пулей влетел в лифт. Дверцы закрылись, лифт поехал, а Князев, помня весеннее приключение на аллее, сразу руку в карман и посмотрел на попутчика, желая убедиться в его намерениях, даже сказал, пошутив:
‒ Привет, дядя! ‒ назвал его так, как они в последние годы стали называть, вместо ранее привычного «уважаемый».
Тот ничего не ответил, лишь кивнул, а Князев спиной вышел из лифта, оставаясь начеку. И на душе сделалось неприятно. И не от того, что будто сильно переполошился, нет, он оставался спокойным, но всё равно рука потянулась в карман, словно по-прежнему пребывал в стихийном ребячестве, а не находился в том почтенном возрасте, когда совершенно не обязательно надеяться на какие-то железки и жить, постоянно оглядываясь, тем самым унижая себя.
Когда доставал ключи, расслабился, вспомнив, что в «двушке» на восьмом этаже живёт человек восемь или десять гастарбайтеров. И вот ещё о чём подумал: «Ещё год-другой, и все они, что вполне вероятно, вместо «уважаемый» и «дядя» начнут окликать возгласом «эй», если уж началось такое поветрие».
В квартире Князев бросил надоевшую отвёртку в инструменты и сразу перестроил мысли, увидев неожиданно подвижного сына. Смена его настроения Сан Саныча насторожила, и он стал принюхиваться к Антону, так и хотелось спросить: «Опять выпил?» Но не спросил и правильно сделал, потому что сын попросил:
‒ Поздравь меня.
‒ С чем же!
‒ Сегодня закодировался! Ты же этого хотел?
‒ Хотел, но потерял надежду, что ты поумнеешь… Женя подействовала? Меня-то ты не слушал.
‒ Вы оба, просто она немного больше.
‒ Ладно, не будем высчитывать проценты нашего влияния. Главное, что это ты сам сделал. И помни об этом. А вообще-то молодец!
Назвав сына молодцом, он сразу, хотя бы на время, хотел забыть все стычки и всё непонимание в отношениях. Как же долго он этого ждал, как же ему хотелось спокойно и размеренно жить, радоваться каждому прожитому дню, а не огорчаться от него. Как же славно, что это случилось, и хотелось, чтобы никогда не заканчивалось.
Когда Сан Саныч переоделся, сын пригласил:
‒ Давай вместе поужинаем. Я картошку отварил и курицу пожарил!
‒ Спасибо, но, сам знаешь, я только из гостей. Поэтому обойдусь чаем, но с превеликим удовольствие посижу с тобой за одним столом.
Впервые за долгое время они вместе сидели друг против друга. Очень хотелось сказать, что, мол, всё делал для тебя, чтобы ты одумался, пересмотрел своё поведение и, если надо, перевернул его ‒ это просто необходимо для собственного же блага. И тогда начнётся достойная жизнь без ругани и оскорблений. Ведь был же когда-то отличным мальчишкой ‒ ласковым, говорливым, улыбчивым, но тёмные силы с годами перевернули тебя, переманили и заставили поддаться, забыть, что много вокруг светлого и прекрасного. И этого больше, чем темноты, иначе всеобщая жизнь давно разрушилась, сгинула бы в преисподней…
Сан Саныч глядел на него и вспоминал сына крохотным, потом детсадовцем, потом юношей. Глядел и невольно улыбался.
‒ Пап, ты чего? ‒ удивился Антон.
‒ Радуюсь… Да и как по-другому: ведь сын же!
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Новый роман Владимира Пронского «Ангелы Суджи. Операция «Поток» можно купить здесь
Роман Владимира Пронского «Штурмовик Прибылой» можно купить здесь
Роман Владимира Пронского "Дыхание Донбасса" можно купить здесь
Другие рассказы этого автора здесь, и здесь, и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь