Если бы не гибель Букреева, то настроение было бы окончательно весенним, а так оно смазалось, особенно, когда примерно через час блиндаж накрыл прилёт дрона, видимо, в отместку за недавнее геройство Медведева. Хорошо, что вход в блиндаж защищён мешками с землёй, а сверху к нему с двух сторон ведёт коридор из сеток. Так что от взрыва пострадала лишь часть сети да посекло несколько лопат недалеко от входа. В общем, эта атака лишний раз напомнила, что расслабляться рано. К тому же и Земляков свои три копейки вставил, упрекнув Медведева:
‒ Ты чего геройствуешь?
‒ Думал от тебя благодарность услышать.
‒ Да, за сбитые дроны ‒ спасибо, а благодарность тебе будет сержант объявлять. Зачем потом красовался, снайперов дразнил. Они злопамятные, запомнят тебя, такого храброго, и будут охотиться, тем более знают, в какой норе скрываешься.
‒ Теперь чего же, и не дышать?!
‒ Я тебе сказал, а ты подумай над словами, не брыкайся. Ты живой нужен жене и будущему ребёнку. Я хоть и младше тебя на пару лет, но ты ко мне прислушайся.
‒ Ладно, считай, что прислушался.
‒ И не делай одолжения…
Медведев не обиделся на товарища: всё правильно он говорит. Лишний риск ни к чему в любом деле, а на войне ‒ тем более. Поэтому согласился:
‒ Ладно, считай, что принял твою заботу и оценил её. Чего дальше-то делать?
‒ У сержанта спроси.
‒ Мы пока к «секретному» заданию приготовились бы.
‒ Приготовишься. Успеешь. Бойцу приготовиться, только подпоясаться.
Они поругивались, но не свирепо, и Медведев даже радовался за Землякова: «Вот настоящий товарищ! Иной бы промолчал, а у этого душа болит!»
До ночи они томились в блиндаже, обошлось без новой атаки [противника], и хоть это радовало. Правда, вечером сержант приказал всем, кто попал в список на спецоперацию, проверить амуницию, оружие, из документов ‒ воинский билет и жетон, и быть готовым к завтрашнему утру. А перед рассветом в тыл блиндажа подъехала затёрханная «буханка» и остановилась в кустах, где к этому времени собрались 15 бойцов. Без лишних вопросов они мигом набились в машину и, тяжело проседая, она запетляла вдали от посадки, где могли быть мины, хрустя подмёрзшим за ночь льдистым снегом.
Ехали без фар. И всего-то минут десять. Остановились около другой лесопосадки, у малозаметного прохода, занавешенного сетями и входным проёмом, словно в нору. Спешились, машина сразу ушла, а они спустились то ли в помещение, то ли в ангар, и в предрассветной мгле дальних контуров его видно не было. Они пошли по длинному заглубленному коридору с накатом из досок и метров через триста остановились, расположились на полу, на котором сидеть ‒ сплошное мучение. Вскоре к ним подошёл уставший, чернобровый и морщинистый военный, поздоровался, указал руками, мол, сидите, сказал:
‒ Я старший штурмовой роты, позывной «Спутник». Больных, астматиков нет? Клаустрофобией, то есть боязнью замкнутого пространства никто не страдает?
‒ Никак нет, ‒ ответили нестройно.
‒ Все добровольно прибыли?
‒ Так точно!
‒ Это хорошо. Перед вами, бойцы, поставлена непростая задача ‒ проникнуть по газовой трубе на несколько километров в глубокий тыл врага, занявшего нашу территорию, в район города Суджа. Труба диаметров 1420 миллиметров, то есть менее полутора метров диаметром, так что придётся идти 14-15 километров пригнувшись, а где-то и на четвереньках пробираться, когда устанут ноги. К тому же в трубе имеется остаточная загазованность, хотя её проветривали и заполняли кислородом, но всё равно, по расчётам специалистов, воздуха может не хватать, особенно при большой скученности бойцов и вдали от вентиляционных отверстий, пробитых в трубе через километр-полтора. Поэтому передвигаться будете группами по пять человек с интервалом в два метра и десять метров между группами. Не скрою, испытание вам предстоит тяжёлое, рассчитанное на несколько суток. Поэтому, пока не поздно, можно отказаться от него, никто вам за это и слова не скажет… Вижу, что отказников нет, поэтому вам необходимо сейчас подготовиться и обновить экипировку. Вы получите фонарики с запасными батарейками, перчатки, наколенники, на всякий случай респираторы, а также запасётесь водой и минимальным запасом еды. И ещё: вам необходимо по возможности облегчиться, здесь имеется туалет, потому что, сами понимаете, в трубе удобства не на каждом шагу. И ещё одна просьба: отключите телефоны, если они у кого-то остались с собой, так как телефонная связь в радиусе 25 километров подавлена. Не скрою, испытание вам предстоит суровое, связанное с опасностью для жизни, тем значимее будет, не побоюсь этого слова, ваш подвиг. Во все времена российский воин отличался выносливостью, силой духа при выполнении поставленного задания. Справитесь и вы! В этом нет никаких сомнений. В добрый путь!
От речи «Спутника», от его пожелания бойцы притихли, незаметно поглядывали друг на друга, желая угадать впечатление от его слов, но все они молчали, каждый переваривая услышанное в себе. Понять их можно. Они вспоминали детей, родителей ‒ каждый по-своему. И, наверное, никому и в голову не взбрело прилюдно отказаться, высказать сомнение и перед товарищами показать себя трусом. После минутного оцепенения они зашевелились, начали переглядываться, желая сравнить свои чувства с чувствами товарищей. Уж какую пользу принесло это сравнение ‒ бог весть, но, переглядываясь, они словно впрок запасались взаимной поддержкой, а будет поддержка, будет и уверенность в себе и своих силах.
Они, наверное, час или полтора бродили по подземному коридору, расположенному рядом с имитацией окопов, занимались подгонкой фонариков на касках, заново укладывали рюкзаки. Кто-то спросил у сержанта, сколько можно взять воды, на что Силантьев ответил:
‒ Сколько угодно, хоть упаковку, только как её потащишь?
‒ Вы-то сколько возьмёте?
‒ Пока не знаю, но думаю, на двое суток надо запастись. То есть, две полторашки. Только учтите, что будете не на прогулке в парке, а придётся попотеть, и думаю, изрядно. Так что вода пригодится. К тому же пустые бутылки могут пригодиться по-иному назначение. Главное в этом походе ‒ не обжираться, и вообще забыть о еде. Пить понемногу можно, есть нельзя. Понятно, о чём речь?
Никто ему не ответил на вопрос, но все всё поняли. Постепенно бойцы разговорились, видя, что прибыла новая группа, и не одна. Значит, не будут они в одиночестве, а собираются в единый кулак. И это прибавляло уверенности, что не одни они такие, кого привлекли к этой операции. Они раза два перебирались с места на место поближе ко входу в трубу, и чем ближе был этот вход, в котором уже скрылись несколько групп, тем нервозней становилась обстановка. Кто-то, наоборот, начал дурачится. Наденет иной боец респиратор для проверки, а кто-то ему кислород перекроет. Подопытный начинает брыкаться, срывать с себя маску, а когда освободится, то зверски пообещает:
‒ То же самое проделаю с тобой в трубе. Посмотрим, как ты скакать начнёшь.
Одни даже чуть не поцапались, но вовремя одумались.
‒ Не переживайте, мужики, ‒ кто осадил их. ‒ Не тот это случай. Мы все сейчас, как перед первым прыжком с парашюта: вроде страшно, но страх до конца неизвестен. Поэтому и прыгается легко, а вот при втором прыжке коленки дрожат при посадке в самолёт и начинается мандраж. Поэтому второй прыжок и считается самым сложным, а все последующие ‒ легче лёгкого.
‒ Откуда знаешь?
‒ Сам когда-то прыгал.
‒ Десантник? А почему тогда к пехоте прибился?
‒ Ныне десант ‒ это та же пехота. Когда-то она называлась крылатой, а ныне всё изменилось. За три года СВО была хотя бы одна по-настоящему десантная операция? И не вспоминай ‒ не было. А почему? А потому что при нынешней ПВО самолёт с десантом ‒ это первейшая цель для самой захудалой ракетки. Самолёт можно и дроном сбить, а значит легко сотню-другую бойцов погубить.
‒ Ладно, говоруны, наговорились, ‒ прервал их болтовню сержант «Ярик», назначенный старшим взводной группы из 15 воинов. ‒ Вспомните слова «Спутника» и ещё раз подумайте: всё ли я сделал так, как он говорил. По-моему, всё подробно разжевал. Сейчас наша очередь, так что остаёмся в трубе на связи: и визуальной, и радио. Рациями не балуемся ‒ бережём батарейки. Все остальные вопросы по мере поступления.
Они поднялись, выстроились, сержант зачем-то пересчитал их, и они продвинулись вперёд к тому месту, от которого уже было видно разрытое пространство в земле и край толстенной, блестевшей отшлифованным металлом трубы толщиной с палец.
‒ Видел? ‒ негромко спросил Земляков у Медведева, толкнув его локтем.
‒ Ну и что?
‒ А то… Вместе первыми пойдём ‒ воздуха больше будет. За мной становись.
Медведев сперва ничего не сказал, а потом отозвался, будто вспомнив чего-то:
‒ Не будь кроилой.
‒ И не собираюсь, а первым всё равно легче идти.
К ним подошёл «Спутник», сказал:
‒ Ну, что, бойцы, с Богом! ‒ и первым, пригнувшись, шагнуло в проран.
Их короткие реплики сами собой закончились, когда, перекрестившись, Земляков шагнул к чёрной дыре в трубе. Сергей всё утро почти ни с кем не говорил, ничего не обсуждал, все его мысли сшибались в душе, и он не успевал следить за их калейдоскопом, становившимся всё более насыщенно цветным и многогранным. Его мысли превратились в протуберанцы, они извивались, наслаивались, собирались в пучок, а то вдруг рассыпались на многочисленные всплески, подобно кипящей лаве в жерле вулкана. Он пытался успокоить мысли, но они вновь и вновь возвращали на родину, в Степной, где жили и дожидались его родные люди ‒ жена Катя и его способный сын Григорий, любитель олимпиад по математике. Они сейчас находились далеко от него и ничего не знали, какое испытание предстояло перенести их мужу и отцу ‒ и завтра, и, наверное, в течение ещё нескольких последующих дней… Вот он уже в начале этого испытания, один только шаг и окажется в преисподней, где всё по-иному, где ждёт неизвестность, и единственное, что его успокаивало в этот момент, это то, что он не один, а с ним рядом будут и сержант Силантьев, и Медведев, и бойцы Громов с Карповым, включённого в группу после гибели Букреева. Он пока мало их знал, за исключением разве Медведева, но теперь наверняка они станут ближе, доверительнее, даже самый молчаливый из них ‒ Громов, никак не оправдывающий свою фамилию. И вот они все вместе и не так боязно сделать первый шаг. И Земляков его сделал, пригнувшись и ступив на берег трубы.
‒ Вперёд, Земляк! ‒ сказал как приказал Силантьев. ‒ Я буду с третьей нашей группой. Обращаемся для краткости друг к другу позывными. В случае чего, всегда буду на связи.
«Вот и началось!» ‒ подумал Сергей, когда спустился вниз и почувствовал себя в другом измерении
***
Странное и пугающее зрелище открылось Землякову в первый момент погружения в трубу, не такую уж и узкую, но пригнуться пришлось. Другое заставило съёжиться ‒ запах газа, мазута и ещё чего-то непривычного, от чего сразу защекотало ноздри, словно он оказался в бочке из-под керосина. Недалеко от входа горел фонарь, он на несколько метров освещал пространство трубы, но далее притаился мрак и лишь где-то далеко впереди мелькали едва заметные блики фонарей. В свете своего фонаря Земляк сделал шаг, другой, третий ‒ мелькнула мысль: «А что, если все шаги сосчитать?!» ‒ но он лишь усмехнулся над собой и сделал четвёртый, пятый. После десятого перестал их считать, приостановился, спросил у Медведя, заслонившего собой светившийся входной проём трубы:
‒ Ты как?
‒ Живой пока. Спроси об этом в конце дня… ‒ не особенно желая говорить, буркнул Медведь, и Земляков понял, что теперь ничего не остаётся как считать и считать шаги.
Он достаточно быстро досчитал до ста, потом счёт начал снова, и так до пяти раз. Когда закруглился на пятой сотне коротких шагов, то приостановился, почувствовав, что вспотел. Остановился, спросил у Медведева:
‒ Как там наши?
‒ Идут, сопят.
‒ Передохнём?
‒ Можно… Только на расстоянии друг от друга.
Они опустились на колени, и Громов с Карповым за ними. Следующие две группы тоже остановились перевести дух. Карпов щёлкнул зажигалкой, радостно сказал:
‒ Горит! Кислород есть, жить можно. Вот только курить нельзя.
Подошёл Силантьев, спросил у Землякова:
‒ Как самочувствие?
‒ Пока терпимо.
‒ Как там наши?
‒ Пыхтят, стараются дистанцию держать. Но дальше будет труднее: вход пока недалеко, да и труба только-только заполняется бойцами… Медведь, как у тебя самочувствие?
‒ А что, не бору сосновом находимся, но терпеть можно. Если так будет до конца, то выдержим… Вот только калаш мешается, а более магазин да рюкзак. А мы сейчас сделаем так: магазин отстегнём, а рюкзак на грудь переместим, а то цепляю им за трубу.
Медведев снял разгрузку, рюкзак попробовал перевесить на грудь ‒ лямки с плеч сползают.
‒ Не, мужики, мутата получается. Пусть остаётся как есть. А вот магазины и вам бы надо отстегнуть, а то по ногам долбят. Стрелять-то здесь так и так не в кого
‒ А что, вправду долбят! ‒ согласился Громов и сразу отстегнул магазин, затолкал его в рюкзак.
Все из группы хоть по слову, но сказали, лишь Карпов отмолчался.
‒ А ты, Карп, что молчишь? ‒ спросил у него сержант.
‒ Да слов нету, одни слюни…
‒ Или жалеешь, что подписался под это дело?
‒ Жалеть не жалею, да и поздно жалеть. Не переживай, сержант, от других не отстану.
‒ Ну вот и прекрасно. Все поговорили. Передохнули, напряжение сняли, сделайте по маленькому глоточку воды и можно далее двигаться.
Силантьев вернулся к другим группам, а Медведев сказал Землякову:
‒ Первым пойду, а то ты еле плетёшься!
‒ Иди, ‒ не стал противиться Сергей. ‒ Далеко всё равно не уйдешь.
Они поднялись с колен и продолжили движение.
Земляков привычно начал счёт, и когда закончил отсчитывать пятую сотню, спросил у Медведя:
‒ Может, привал?
‒ Погоди. Ещё немного пройдём. Впереди должна быть отдушина пока на нашей земле, а то далее жди, когда ещё будет.
Они было продолжили движение, но подал голос Карпов:
‒ Вы, как хотите, а у меня привал!
‒ Не получится. Или все идём, или все отдыхаем. Через тебя замучаешься переступать.
‒ А если у меня нету сил дышать, лёгкие горят.
‒ Потерпи, ‒ начал вразумлять того Медведь. ‒ Могу сказать, что осталось немного до отдушины, вот там посидим возле неё и подышим. А пока через респиратор хрипи.
‒ Пробовал. Ещё хуже.
‒ Тогда терпи. Назад уже хода нет, надо ранее думать.
Подошёл Силантьев:
‒ Ну, что тут у вас? В чём загвоздка?
‒ Да так… Ничего особенного, ‒ ответил Медведев. ‒ Дальше идём, скоро отдушина.
‒ Сейчас бы закурить… ‒ вздохнул Карпов.
‒ Думай. Что говоришь-то, рядовой! Может тебе ещё сто пятьдесят и огурчик. Так что о табаке забудь до конца трубы.
‒ Понятно.
‒ Что тебе понятно?
‒ То, что дело «труба»!
‒ Вот, спрашивается, кто тебя за хвост тянул, когда ты согласился на участие в операции?
‒ Никто не тянул…
‒ Тогда и помолчи. Не ной и будь мужиком.
Карпов более ничего не ответил, и чувствовалось, что он остался недоволен разговором.
«Вот развел здесь детский сад! ‒ злился Силантьев на Карпова. ‒ Вроде не первый месяц воюет, нормальный мужик, а теперь ему чего-то шлея под хвост попала. «Ну, потерпи, милок, сам небось запрягал, самому и терпеть». Чтобы не продолжать пустую болтовню, Силантьев сказал, словно попросил:
‒ Ну, что, мужики, дальше пойдём?!
Все молча поднялись, поправили рюкзаки, автоматы.
Теперь впереди ступал Медведев и ступал, надо сказать, так, что сразу оторвался, отчего Земляков сразу попытался осадить его:
‒ Куда ты ломанулся-то? Не в гости к тёще идёшь!
‒ Раньше сядешь, раньше выйдешь! Вот поэтому и ломанулся, ‒ не оглядываясь, высказался Медведев и зашагал так, будто за ним собаки гнались.
«Ну, беги, беги, ‒ подумал Земляков. ‒ Далеко не убежишь».
Плохо ли, хорошо ли, но Медведь первым из взводных групп оказался у отдушины. Он распахнул на груди куртку, дышал во всю грудь и любовался в окошко размером с блюдце; небо было серое, но оно показалось ему синим.
‒ Чего ты там увидел? ‒ спросил подошедший Земляков.
‒ Небо, воздух… Ты только вздохни.
От счастья Земляк чуть ли не заткнул головой отдушину, но Медведев потеснил его:
‒ Не борзей!
‒ Хоть два глотка сделал настоящих.
Все собрались у отдушины, и никто более не разговаривал, успев понять и оценить цену чистого воздуха, не тратя силы на болтовню. Кто знал, а кто-то лишь догадывался, что далее комфортнее не будет, если уже сейчас чувствовалась нехватка кислорода и всё труднее становилось дышать, но никто об этом не говорил, не жаловался, если не считать недавнее ворчание Карпова. Теперь он молчал, и этим немного успокоил других, а главное ‒ Силантьева, которому совершенно не нужны разборки среди бойцов. «Вот тоже пристегнул к группе на свою голову, ‒ думал Силантьев о Карпове. ‒ Вроде мужик на вид вполне надёжный и знаю его не первый месяц, а оказалось, что внутри с гнильцой. Пока обстоятельства позволяли ‒ держался, а как накатило, так и сразу распустил нюни: дышать ему тяжело! курить хочется! А кому здесь легко? Всем тяжко! И это, надо думать, только начало. И что теперь оставалось делать в этой ситуации, как поступать? Только одно: действовать не окриком, но уговором. Все разборки будут потом, а сейчас надо терпеть самому и заставить, если не удастся, научить этому других».
Минут пять они дышали более или менее свежим воздухом, и Силантьев расшевелил их:
‒ Подъём, мужики! Всю жизнь на коленях не простоите. Надо вперёд идти, да и другим дать возможность подышать, ‒ сказал он, увидев приближающуюся группу.
И опять Земляков считает сотню за сотней. Потому что договорились делать короткий привал через пятьсот шагов. А что: очень удобно. Посчитал до пятисот ‒ привал. Ещё пятьсот, опять привал. Попалась отдушина ‒ задержались, подышали. Вот только у второй отдушины, у которой они остановились, стараясь не шуметь, потому что она была уже на территории, занятой врагом. И желание болтать почему-то пропало, словно они давно обо всём переговорили, и даже Карпов не произнёс ни единого капризного слова. «Вот как жизнь учит, ‒ подумал Силантьев, взглянув на сидевшего с закрытыми глазами недавнего ворчуна, которого не пришлось учить уму-разуму и что-то доказывать, ‒ сама обстановка обтесала».
После второй отдушины начало капать с потолка ‒ ощущение не из приятных, когда за шиворот бьют ледяные капли конденсата от дыхания. Подняли капюшоны. От одной беды спаслись, зато появилась другая: ноги с непривычки почти не сгибались, а если и сгибались, то подламывались. Поэтому приходилось ниже гнуться, ступать чуть ли не на прямых ногах, задирая к потолку поясницу. И пить стали чаще, что обеспокоило Силантьева.
‒ Мужики, ‒ повторял он раз за разом. ‒ Только полглоточка на остановках. Иначе нам действительно труба. Воды нет, а где она припасена, до того места сперва дойти надо, и вся она расписана, законтрактована так сказать. Так что терпите, и вообще не думайте о ней. А то, чем больше думаете, тем больше пить хочется. Пить не будете, и потеть не с чего; потеть не будете, пить не захочется. Всё взаимосвязано в природе.
Его слушали, но никто не отзывался, и тем неожиданнее было услышать голос молчуна Громова:
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдёт, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым, ‒ тихо запел он.
Услышав Есенинские строки в его исполнении, Силантьев, хорошо знавший Громова, не согласился:
‒ Будешь, Володя, будешь. Ты и сейчас не старый. Вот закончится война и найдёшь ты себе зазнобу, и влюбишься в неё без памяти, и родит она тебе кучу детишек, и будешь ты самым счастливым человеком на Земле. Так и знай. Законно говорю!
Силантьев помнил историю Громова, из-за которой он и подписал контракт с Министерством обороны: демобилизовался со срочной, а его девушка вышла замуж, и не мог он спокойно смотреть на молодожёнов, потому что жили они на одной с ним улице, в одном с ним посёлке. Не мог он спокойно смотреть на них. И вот теперь, негромко продекламировав стихи, он, наверное, имел себя в виду, но неожиданно так же негромко сказал:
‒ Ну, что, братья, путь на Суджу открыт. Надо идти, пока молодые.
И все стали подниматься, словно по приказу командира.
***
Строчка из есенинского стихотворения не давала покоя Землякову: сверлила и сверлила мозг. Не такой уж он знаток поэзии, но даже сейчас услышал в этих стоках невыносимую грусть, столько в ней слышалось печали и упадничества, будто не прощание с молодостью поэт имел в виду, а близкую встречу с неминуемой кончиной... А в их теперешнем положении думать об этом категорически нельзя. Есенина понять было можно ‒ в трудной ситуации находился, когда над ним сгустились тучи непонимания от враждебных сил, окружавших его в ту пору жизни, но это сейчас никак не относилось к ним. У них другая задача, поэтому и мысли должны быть другими, только такими, какие есть: пройти свой нынешний путь и, преодолев любые трудности, выполнить поставленную задачу.
Он шёл шаг за шагом и твердил про себя строчку: «Я не буду больше молодым… Я не буду больше молодым» ‒ и жалел, что услышал, что вспомнил, но вспомнил в неподходящий момент, когда нужно что-то иное услышать, о чём-то другим думать. Но как бы ни было, а Громов заинтересовал своей необычностью. То молчал человек, а то открылся и душу с места сдвинул. Поэтому на очередной остановке он спросил у него:
‒ Володь, ты кто по профессии или образованию?
‒ Колледж культуры окончил. Клубный работник. Сразу после колледжа в армию призвали. Отслужив, вернулся в посёлок, думал буду работать вместе с Наташей в районном Доме культуры, а она уже там же работала с мужем, баянистом-переселенцем. Я посмотрел-посмотрел на такое дело и решил не мешать им. Подписал контракт, отправился на СВО.
‒ Хотя бы поговорил, попытался выяснить что-то у неверной Наташки?
‒ А зачем. Что мне нужно было делать ‒ на колени перед ней упасть? Как говорится, насильно мил не будешь.
‒ Но ведь из души-то не вычеркнешь просто так, если любишь.
‒ Уже вычеркнул. Значит, не любил
‒ Вряд ли, если продолжаешь думать о ней, стихи грустные к языку прилипают.
‒ Это по привычке.
‒ А привычками мы и живём.
Они прервали разговор, сидели молча и старались глубже дышать, понимая, что разговор перебивает дыхание, мешает ему. Но мысли-то не мешают, даже наоборот ‒ очень помогают забыться, не думать о своём состоянии, о рези в горле, о появившейся боли в лёгких. Обычно вдох и выдох не замечаешь, так же, как и работу сердца, а те, кто страдают, например, как страдала его мать аритмией, постоянно чувствуют его. Земляков вспомнил Зинаиду Алексеевну, как она, бедняжка, страдала от неё, укоротившей её жизнь. В 57 лет не стало, уж пять лет прошло, а всё кажется, будто вчера это было. Он хотя и вспомнил маму, но подумал, что почему-то лишь печальные мысли и воспоминания приходят на ум. Отчего это? От их теперешней экстремальной ситуации или от ничем не занятой головы, когда мысли в неё легко заходят и так же легко выскакивают.
Он постарался более ни о чём не думать, но неожиданно новая мысли всколыхнула, когда вспомнил о себе, о том, как попал на фронт. Выслушав Громова, он сравнил его историю со своей, пусть и не сравнимой по фактам, но в общих чертах-то они схожи по мотивам, не очень-то привлекательным. Получалось, что у всех свои «беды», как у него самого в виде долгов перед банком, которые для участников операции могут быть отсрочены, но которые когда-никогда, а оплатить придётся, как у того же Громова, отправившегося воевать из-за несчастной любви, или как у сержанта Силантьева, которым управляет и дует в уши жена, как понял Земляков. Только у Медведева иной мотив ‒ месть за погибшего сына. Он пока не знал, что толкнуло на фронт Виктора Карпова, но, сдаётся, что и у него какие-то вынужденные обстоятельства. «Вот и получается, ‒ думал Земляков, ‒ что большинство нас здесь собралось не по доброй воле, какой-то крайний случай заставил это сделать. Но почему тогда это большинство, если можно так сказать, подневольных нисколько не тяготятся этим обстоятельством: не хитрят, не юлят. Спросили у них, кто готов идти на спецоперацию ‒ все согласились. Другой вопрос, что отобрали не всех, а так-то проявили душевный порыв, не заставили себя упрашивать, соглашаясь, например, за дополнительное вознаграждение. Нет, никто и не думал об этом. Или у русского, а шире ‒ российского народа, так устроено сознание, что всего беды и невзгоды, томящие в обычной жизни, в грозное время заставляют сплачиваться, не отсиживаться за спинами, когда человек забывает о самом себе, бьётся за общее дело». Подумал Земляков ещё и о том, что много, очень много и таких, кто всеми неправдами пытается спасти свою душонку, будто спасётся навсегда. Конечно, кому-то удаётся это сделать на время, но к большинству рано или поздно приходит расплата, и формы этой расплаты разные, но все они не в пользу пугливых зайцев, которые бегают и бегают, а всё равно в конце концов оказываются в чьих-то зубах… Мысли, мысли ‒ они, как и труба, нескончаемы. И сколько ни пытайся избавиться от них, они становятся лишь прилипчивее. Гонишь их, а они сильнее приклеиваются.
После пятой или шестой остановки вдруг взбунтовался Карпов, когда уселись неподалёку от отдушины. Увидев подошедшего Силантьева, он слёзно попросил:
‒ Товарищ сержант, разрешите закурить? Только две затяжки. Ребята не против!
‒ Он спрашивал у вас? ‒ поинтересовался Силантьев.
Все промолчали.
‒ Ну, вот видишь… Врать нехорошо.
‒ Пусть закурит, ‒ неожиданно сказал Медведев. ‒ А то он весь мозг проест.
‒ Две затяжки… Не более…
Карпов сразу засуетился, достал сигареты, зажигалку, но щелкнул раз и другой, а она не загорается.
‒ Отставить! И не пытайся более! ‒ прорычал сержант. ‒ Кислорода совсем не осталось, а он пытается последний сжечь.
Карпов вздохнул, сломал сигаретку, убрал зажигалку. Он не сказал более ни слова, но выдал своё состояние заблестевшими от слёз глазами, особенно заметных в свете фонаря.
‒ Терпи, Витя! ‒ понимающе сказал ему Медведев. ‒ Не один ты здесь такой.
Когда обстановка более или менее успокоилась, Земляков негромко спросил у Михаила:
‒ Себя имел в виду, сказав: «Не один ты здесь такой»?
‒ И себя, и других. Я сразу понял, что к чему, и избавился от сигарет. Нас, наверное, здесь полтысячи, и представь, что будет, если все засмолят?!
‒ Хватит болтать! Дождётесь, что укры вычислят и уничтожат. Для этого и делать-то особенно ничего не надо: канистру бензина вылить в отдушину и поджечь. Море шашлыков будет!
На знобкое предостережение сержанта никто не отозвался, мало-помалу поднялись, уступая место следующей группе. Земляков по-прежнему считал шаги, но только теперь он останавливался на счёте «триста», которого и без того хватало, чтобы распалить дыхание; чем дальше они погружались в трубу, тем чаще дышалось и сильнее колотилось сердце, и Сергей вспомнил свою мать-сердечницу, достал таблетки корвалола, которые им раздавал санинструктор на входе; кто-то не брал, а он взял. И не прогадал. Принял одну, запив её малюсеньким глоточком воды, и вроде полегчало. Или это от самомнения и самоуспокоения. Наверное, от всего вместе, потому что одного без другого не бывает.
Единственное, что пока радовало, так это то, что потеть почти перестали, напотевшись в первый час-полтора. Теперь футболка лишь холодила и постепенно высыхала на теле, отлипала от него, словно на ветру. Теперь и тело казалось лёгким и живот подтянутым, лишь ноги с каждым часом деревенели всё больше. Чтобы сменить положение, время от времени ползли на коленях, а это ещё то испытание ‒ ползти гружёным по ледяной железяке. Кто полегче, у того и колени покрепче, а кто погрузней ‒ не выдерживали, поднимались бойцы и потихоньку шли шаг за шагом. Они все, наверное, не отставая от Землякова, считали шаги, и этим успокаивали себя, занимали голову пустым счётом, прогоняя унылые мысли.
На следующей остановке сделали большой привал.
‒ Полчаса на всё про всё! ‒ пронеслось по трубе.
Привал так привал. Можно посидеть, подложив что-то под себя, вытянуть ноги и забыться, перестать забивать голову пустым счётом. И ни о чём не говорить. Молчать и молчать, словно и нет никого вокруг, словно все так устали от собственной болтовни, что уж и сил на неё не осталось.
Труба длиннющая, и в ней постоянно у кого-то что-то случалось. Кого кашель мучил, кто в рвотных спазмах корчился. То вдруг из глубины трубы раздавались непонятные крики, которые, впрочем, быстро пропадали, словно тот, кто кричал о чём-то, вдруг перестал получать доступ к воздуху, будто захлёбывался. И чувствовалось, что живая масса людей пульсирует в трубе, и со стороны входа вдогонку притекала влажная и удушливая волна воздуха, какая бывает от скопления множества людских тел в замкнутом пространстве. И эта мутная волна разбавляла относительно чистый воздух впереди идущих, смешивалась с ней, оседала конденсатом на трубе, хрустально блестевшим в свете фонариков. На какое-то время их дружно отключили, экономя энергию, до конца не зная, сколько времени придётся ещё провести в трубе. И когда трубу заполнила непроглядная мгла, то от неё стало не по себе. Это то ощущение, когда вытягиваешь руку и не видишь её, не видишь себя, товарищей, саму трубу и уж кажется, что летишь в неосязаемом пространстве, и полет твой неуправляем и непредсказуем, потому что сам ты ‒ бестелесное существо, не способное ничему сопротивляться.
Состояние не из приятных, и одно лишь спасение от него: движение и движение. И они вновь недружно поднимались, отстраняясь друг от друга на два-три метра, начинали новое движение, и кто-то обязательно вёл счёт сделанным шагам. И это сделалось для них навязчивой идеей. Они не могли вспомнить общего счёта шагам, да им теперь это было и неважно. Шаг сделал, на шаг ближе к цели. Сделал второй ‒ ещё ближе. И не беда, что куртка окончательно сопрела под броником и не хотела высыхать. Что ноги при ходьбе не чувствовали дрожи, что дрожь в коленках появлялась только тогда, когда делалась остановка. Хотели передохнуть, но лишь усиливалась слабость и хотелось всё бросить, упасть ничком, долго-долго лежать на животе и не шевелиться. Остановки они делали всё чаще, по подсчётам Землякова, через двести шагов, отдыхали дольше и труднее вставали с закруглённого пола трубы, если так можно выразиться, отталкиваясь рукой от кривой стенки, устанавливали себя в правильное и необходимое положение и, буравя взглядом пол перед собой, двигались далее. Есть ли окончание у их пути, конечно, есть, где-то должен быть. И пока толком они ничего не знали и не предполагали, что их ждёт впереди, после того как они преодолеют эту чёртову трубу. Труба находилась всего в двух-трёх метрах от поверхности, но им казалось, что они погружаются по ней всё дальше и дальше в преисподнюю, в царство Харона, откуда нет возврата и не предвидится. В это трудно и невозможно поверить, но иногда мнилось, что это так и будет, а все слова ‒ это всего лишь отговорки, о которых забудут в решающий момент.
Медведев всё-таки попытался спросить у сержанта, что их ждёт в конце пути, но тот отмахнулся:
‒ Мне пока никто не докладывал. Не переживай, доберёмся до места ‒ без приказа не останемся!
И более Михаилу спрашивать ни о чём не хотелось, хотя можно предположить, что приказ у них будет привычный: «Наступать, атаковать, уничтожать противника!»
Они продолжали двигаться скорее по инерции, лишь по часам зная, что день давно перевалил за полдень, близится вечер, им казалось, что они должны быть на месте, а они не прошли и половину пути, как сказал, появившийся в очередной раз «Спутник». И сказал не для того, чтобы напугать, а для уверенности, чтобы каждый боец знал, что его ждёт впереди. Он не первый раз так появлялся. Первым зайдя в трубу, он держал под контролем весь свой штурмовой отряд, состоявший из трёх групп. Чуть ли не у каждого бойца спросил о самочувствии и, похлопав по плечу, пробирался далее, а то, чтобы особенно не мешаться и не надоедать в движении, делал остановку с какой-нибудь из пятёрок, и вроде ни о чём особенном не говорил и не к чему не призывал, но уже своим присутствием взбадривал бойцов. Правда, при нём особенно не распространялись: то ли стесняясь, то ли уж не осталось сил на разговоры. Более отвечали на его вопросы. А вопросы так себе, почти ни о чём, но на даже простой разговор короткими репликами помогал отвлечься, а как отвлечёшься, то и настроения и прибавлялось, и ноги не так гудели, и жизнь не поворачивалась кривым боком.
Окончание здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Новый роман Владимира Пронского "Дыхание Донбасса" можно купить здесь
Другие рассказы этого автора здесь, и здесь, и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь