Окончание воспоминаний Феликса Петровича Фонтона
Лагерь под Шумлой 12/24 июля 1828 г.
"Вид на Шумлу очарователен. Это все прекрасно, прелестно, чудесно", думал я про себя, сидя ночью один в палатке и переписывая произведение Д. В. Дашкова "о княжествах". "Но этот вид на Шумлу, продолжал я мыслить, как очарователен не был, - куропатка да куропатка". Если бы от меня зависело, я бы приказал с рассветом снять лагерь и тронуться.
Погруженный в эти, более и менее здравые размышления, я мог слышать скрип на бумаге пера моего, так велика была в лагере тишина, как вдруг выстрел, другой, третий совсем вблизи. А за сим жаркая перестрелка.
"Чёрт побери! - закричал я, - верно и туркам наша стоянка надоела?". Я схватил саблю и выхожу в намерении "дорого продать жизнь свою". Смотрю, из палаток и другие стремятся. К Царской же палатке прискакали лейб-казаки и атаманцы. Все спрашивают: где турки? Но перестрелка прекратилась. Посланные адъютанты возвращаются. Между прочими, адъютант фельдмаршала Андро.
"Что же? спрашиваем его. Ничего! Пустая тревога. Шел отряд наш с правого на левый, сбился с дороги, попал на наши аванпосты; нехорошо перекликались, друг друга за турок приняли и пошла пальба".
- Что, убит кто или ранен?
- Еще неизвестно, говорят что нет!
- Мудрено, - прервал остряк, подполковник генерального штаба Галямин, - мудрено. Ночью промаха не дадут. Впотьмах мастера попадать!
Все разошлись опять по палаткам и прежняя водворилась тишина. Я же опять присел к столу. Кинул саблю и взял перо, в уверенности, что последним более прославлюсь, нежели первой. Весь твой!
Лагерь под Шумлой 16/28 июля 1828 г.
С тех пор, что мы так близко к Шумле подвинулись, наш правый фланг "на воздухе". Прилегая к левым Шумлинским высотам, он подвержен внезапным нападениям. Чтобы обеспечить нашу позицию от этой опасности, Государь решил "занять Зеленую Гору и там укрепиться".
Вчера, в 3 часа пополудни, два батальона, кажется 19-го и 20-го егерских полков двинулись с саперами к Зеленой Горе, и начали работы. Едва турки это увидели, как густая масса турецкой кавалерии, поспешно спускаясь с Шумлинской возвышенности, с криком и отвагой кинулась на наши батальоны.
Построив каре, наши егеря дали туркам подойти, а там открыли батальный огонь. Завязалось дело, но, по всему, более "на вид страшное", нежели опасное для наших.Турецкие наездники на своих легких и поворотливых лошадях, ловко гарцуя даже в высоком, тернистом кустарнике, в беспрерывных налетах, подскакивая одни за другими к егерским кареям, быстро выстреливали из своих длинных пистолетов, и потом, мигом обращались, уступая место другим.
Таким образом, турецкие всадники держали перестрелку не менее живую, как батальный огонь наших егерей.
Я, с двумя прусскими офицерами, отправился вниз по долине к передовым нашим постам. Оттуда, хотя и сумасбродные "дели", в их дурацких шапках, своими выстрелами нас беспокоили, мы, однако же, могли наслаждаться любопытным зрелищем происходящей битвы.
Наши егеря, шутя, так сказать, отбивали наезды турецких наездников. Турки, в надежде поворотливости избегнуть пуль егерей бодрствовали и не хотели отступить. Надобно было этому положить конец, и Государь приказал графу Орлову двинуть во фланг туркам два полка Конно-Егерской дивизии.
Но солнце уже сходило. Туркам пора было к намазу, их вечерней молитве. Итак, при виде нашей кавалерии поспешили они очистить поле сражения. Войска же наши беспрепятственно продолжали работы на Зеленой Горе. Пора было и нам воротиться в Главную квартиру. Однако ж, прежде этого, мне захотелось наказать одного из "дели", который, более всех, нас во все время свистом своих пуль задирал.
Я слез с лошади; взял у часового в цепи ружье, прицелился и выстрелил. Смотрю, пуля пала у ног лошади. И, слава Богу! подумал я, радуясь, что напрасно не убил человека. Но, верно слишком скоро, сделал я это размышление, ибо тут же почувствовал ужасную боль в щеке, от полученной от ружья "оплеухи".
"Мне хорошо! подумал я, - это наказание за дурной поступок. Но что же сделали бедные солдаты, присужденные к повседневному получению таких подарков?". Но я об этом ничего не сказал своим прусским спутникам.
Когда мы вернулись в Главную квартиру, меня везде искали от имени графа Матусевича. Бюллетень был написан и мне следовало его литографировать. Я просил графа поместить в оный "историю моей оплеухи". Но он не согласился. Итак, я пишу ее тебе. К сему присовокуплю следующий расчет.
Если сегодня в строю участвовавших в деле было 1800 человек, и всякий выстрелил 30 патронов; то во время перестрелки роздано 54 тысячи "оплеух". Благодарю покорно! Теперь чувствую, что значит. После этого скажи, что порох не полезная выдумка. Прощай.
Лагерь пода Шумлой, 20/1 августа 1828 г.
Спасибо за письмо. В нем ты спрашиваешь, что мы под Шумлой делаем. Сегодня я прибавлю, что мы продолжаем то же делать, что и раньше: едим, пьем, спим, на карты глядим и в карты играем, один или другой в лихорадке трясётся, рассуждаем, и, самое новое занятие - редуты строим.
Редут есть укрепление. А кто где укрепляется, тот имеет намерение "на этом месте просидеть". Этого кажется уже довольно, чтобы доказать пагубность строения редутов. Всякий праздный генерал, и их в Главной квартире немало, отправляясь на аванпосты для препровождения времени, непременно, чтобы показать свою ревность и военные познания, выбирает место для построения нового редута.
Таким образом, число редутов ежедневно возрастает. С многочисленностью же редутов умножается раздробленность войска. Я вижу момент, где весь 3-й корпус раскидан будет по клочкам, на долине между нами и Шумлой.
Да это еще не все. Есть у нас тут в лагере храбрый и достойный, по своей учености генерал Довре. Он поклонник преднаполеоновской французской школы ретраншированных линий и фортификационных систем. Этот ученый генерал привел "строение редутов в систему".
Притом, следуя правилу что, когда "имеешь картину на продажу", - необходимо дать ей имя, и он дал своей системе название "blocus offensif", - "наступательное обложение".
Название может быть громкое, замысловатое, но, дело пагубнейшее. От "наступательного обложения" упаси нас Боже. Мы истратим даром время и людей; конец же будет, что мы сядем, как французы говорят, между двумя стульями, если еще не хуже.
Что меня утешает, это надежда, что мысль умного старика оттого только принята была, чтобы перед окружающей нас Европой, наше невольное бездействие украсить красным и ученым словцом. Дай Бог! Эта окаянная Европа, в нашем лагере, нам уже причинила много зла. Но, кажется, царство ее кончается. На ухо тебе скажу, что вследствие прибытия флота нашего в Варну, Царь (здесь Николай I), завтра туда отправляется. Оттуда же едет в Одессу, чтобы возвратиться с начатием осады.
И это прекрасно! Что здесь Царю на Шумлу смотреть? Одно, однако же, еще меня более радует, это то, что после отъезда Царя, Европа тоже отправится по домам. Крест и молитву ей на дорогу. Весь твой.
Лагерь под Шумлой 11/23 августа 1828 г.
Давно я тебе не писал, любезный друг, но с отъездом отсюда Царя мы приведены, как говорят французы, к своему "простейшему значению". Мне почти жаль удаления Европы. Наши дела под Варной, под начальством князя Меншикова, шли прекрасно. Он действовал умно, решительно, подавая пример мужества и самоотвержения.
Ему помогал деятельный его начальник штаба Перовский; да и наши черноморские моряки, на сухом пути давали довод, не только вспыльчивой отваги, но и исполненного и неукротимого мужества. Им и на суше "море по колено!".
С матросами соперничали храбрые егеря 13-го и 14-го полков. Хотя по своему названию они должны предпочитать стрельбу, они, по-суворовски, считают, что "пуля дура, а штык молодец". И в этом уверении их утверждает удалой их бригадный командир, князь А. Лобанов-Ростовский.
С войском, одушевленным этаким духом, с такими начальниками и с направлением, даваемым инженерным работам, предприимчивым и замысловатым генералом Шильдером, дела наши живо подвигались. Можно было ожидать скорого успеха.
К несчастью, третьего дня, при вылазке турок из крепости, князь Меншиков, хотя не смертельно, но так опасно был ранен, что он принужден был отказаться от команды. От этого новое замедление.
Я, признаться, этого не понимаю. Здесь у нас есть главнокомандующий, с почти неограниченными правами! Есть и начальник Главного штаба Его Императорского Величества, барон Дибич. Я бы на их месте никак не замедлил принять на себя управление осадой. Их бездействие меня в удивление приводит. Разве они думают достигнуть здесь результата более полезного и блестящего. Я этого, признаться боюсь.
Знаешь ты ли теперь расположение здесь наших войск? Центр и правый фланг удержали свою прежнюю позицию; но войска 3-го корпуса, из которых они составлены, размещены по редутам, которых число возросло свыше 50-ти, так что резервных войск в Главной квартире 2 батальона, да на правом фланге у Рудзевича 2. Ах, редуты! Редуты! Беда, да и только!
Левый же наш фланг, то есть 7-ой корпус, тоже раздроблен. Одна половина под начальством князя Евгения Вюртембергского, в Мараше, в 10-ти верстах от нас. Другая половина, под командой генерала Ридигера, после жаркого дела в Костеше, где к несчастью пал, любимый солдатами генерал Иванов, занимает Эски-Стамбул на верхнем Камчике, что в 20-ти верстах от Мараша.
Наша армия размётанная на клочки, занимает этаким образом круг близко 70-ти верст и это перед неприятелем, который не только владеет центральной позицией, но, с высот, может следовать за всеми движениями наших войск, и находиться в возможности, при удобном случае, напасть на всякую часть превосходными силами.
В этаких обстоятельствах мне, признаюсь тебе, сделалось здесь очень скучно. Прежде я имел для развлечения всеобщую политику. Теперь я переписываю только показания пленных и беглых турок! Да, кстати, расскажу тебе анекдот.
Один из пленных турок, при допросе, рассказал Антону Антоновичу Фонтону, что "в Шумле нас не боятся; что знают нашу слабость; и что они выведали даже, что расставленные у нас пушки резервной артиллерии суть только деревянные игрушки!". Турки могли бы это с большей правдой сказать о расположенной подле артиллерии, Конно-Егерской дивизии, ибо лошади ее, по недостатку фуража, словно уже остолбенели.
Как бы то ни было, нужно было пленного привести к орудиям и дать ему до них дотронуться, чтобы убедить его, что пушки чугунные. Его с этим пустили обратно в Шумлу.
Впрочем, не думай, что допрос пленных есть маловажная, или лёгкая вещь. Надобен особенный навык и умение, чтобы из этих, по большей части глупых невежд извлечь полезные сведения. Антон Антонович имеет на это особенный дар. Он умеет применить допросы к обстоятельствам.
Так, например, теперь. От нечего делать, смотря зрительной трубкой на Шумлу, он заметил по тропинкам и дорогам большое передвижение войск. Он полагает, что "Гуссейн-паша, командующий в Шумле, имеет в виду какое-то предприятие". Он, вследствие сего, на этот пункт направил допросы. Хотя показания неудовлетворительны, они, однако же, подтверждают его предположение, что число беглых, то есть тех, которые хотят избегнуть опасностей, в последние дни видимо умножилось.
Будет, что будет, нас вывезет стойкость наших несравненных солдат. Прощай.
Лагерь под Шумлой 15/27 августа 1828 г.
Здесь все предвидели, что "наше растянутое положение", даже туркам, свои недостатки прояснит и возбудит их предприимчивость. Никак, однако же, мы не ожидали, чтоб они нашим вождям такой горькой стратегический урок дали. Однако ж обошлось. Могло бы хуже быть. Вот что случилось!
Несмотря на ошибочное расположение войск наших, мы "люлились" такой беспечностью, что 13/25 вечером, два батальона, кои были наш единственный резерв в центре, откомандированы были на съемку с офицерами генерального штаба. Не менее того, мы легли ж спокойно спать, как вдруг пред рассветом, в 5-ом часу утра, мы пробуждаемся живой ружейной перепалкой.
Я соскочил с постели, и, по предосторожности имея всегда платье свое в готовности, оделся и из первых был на кургане, перед лагерем. Скоро туда собралась вся главная квартира и наконец, и начальство, то есть фельдмаршал Витгенштейн, барон Дибич, и генерал Киселев.
Все стремили глаза на правый наш фланг, где шла перепалка. В темноте ночи блестящие ружейные выстрелы образовали аккуратно четырехугольник. И всем ясно было, что турки атаковали один из наших крайних редутов. Однако ж, кто-то сделал замечание, что, между тем "как в оконечном редуте поставлено 8 орудий, ни одного пушечного выстрела не слышно".
Это замечание немало нас обеспокоило, и заставило с большим нетерпением ждать возвращения посланных адъютантов. Как вдруг прискакал урядник.
- Откуда?
- От генерала Сысоева.
- С чем?
- Походный атаман приказал донести, что "турки густыми колонами пехоты и кавалерии, сбив наши аванпосты и стрелковую цепь, ворвались на крайний редут и без выстрела овладели оным".
Не дали уряднику кончить рассказ. "Вздор, прервал князь Витгенштейн, - с каких пор турки у нас берут редуты? Подавай лошадь!". Любо было в эту минуту видеть старика. Он весь ожил и явился нам герой 12-го года. Барон Дибич убедил, однако же, князя не ехать. Это взял на себя генерал Киселев, который тотчас на правый фланг отправился.
Между тем известие о взятии турками редута подтвердилось. Тут же узнали, что они располагают сильными массами и продолжают натиски свои.
Начинало уже рассветать и вместе с сим прояснялась всем боле и более опасность нашего положения. Войско по редутам разброшено. Резервов никаких нет, кроме двух батальонов на правом фланге, а в центре, Конно-Егерская дивизия, осужденная к недвижимости состоянием лошадей.
А между тем следует предохранить от нападения Главную квартиру, подвижной парк, подвижной магазин и прочая.
Что делать? Князь Витгенштейн и Дибич, в совещании с Довре, решили дать князю Вюртембергскому и генералу Ридигеру ракетами "условленный сигнал немедленно тронуться и спешить на главную позицию". Но не тут то было. Они еще не успели дать надлежащего приказания, как пущенные в лагере князя Вюртембергского ракеты уведомили нас, что "он и Ридигер также атакованы превосходными силами".
К счастью в это время солнце вставало. Мы могли уже видеть, что турки, заняв оконечный первый редут, остановлены были храбрым отпором слабой роты, занимающей второй малый редут, и этим они отстращены от дальнейших предприятий.
Присланный от генерала Киселева, князь Урусов это подтвердил, присовокупляя, что "артиллерийской массой турки в скором времени принуждены будут занятый ими редут опять оставить". Это всех успокоило и часа через два точно оправдалось.
После тяжких потерь турки бросили редут, и мы его опять заняли; но к несчастью мы нашли там трупы целого гарнизона, начиная с начальника его, генерала Вреде. Я сам туда ездил, и перо отказывается описать тебе ужасное, жалостное зрелище.
Турки не стыдились неистовства свои совершать и на трупах. И за этих варваров заступается просвещенная Европа!
Так кончился знаменитый этот день, без результата. Между тем, взятие редута остается "загадкой". Одни рассказывают, что "некрасовцы, переодетые в наши мундиры, помогли туркам пробраться в редут". Другие утверждают, что "в редуте даже часовые спали и что кроме этого, по случаю имевшего быть на другой день инспекторского смотра, ружья обвернуты были полотном", так что все беззащитно пали!
Как бы то ни было, урок. Он нас избавит от "наступательных обложений" и от других вздоров. Князь Вюртембергский и Ридигер примкнули к нам. Мы составляем теперь одну массу и рады принять турок по-русски.
Кончаю письмо трагикомическим анекдотом. В редуте найден между трупами один живой солдат, но без ушей. Вот как он это рассказывает. "Я лежал между мертвыми собратьями, когда турок с ятаганом приблизился. Тут уж я подумал "последняя година настала" и перекрестился. Но чую, турок меня за ухо и отрезал. Только-то, - подумал я? и дал спокойно и другое срезать.
p. s. Разрываю письмо, чтобы сообщить тебе хорошую новость. Антон Антонович получил повеление безотлагательно прибыть в Варну, и он берет меня с собой. Мы отправимся ночью, с почтой, курьерами и прочая, и под прикрытием, ибо, с некоторого времени, наши сообщения небезопасны. Сильные кавалерские турецкие партии, около Енибазара и Козлуджи страшно бушуют. Но мне все равно, только бы из-под Шумлы убраться.
Другие публикации:
- Если меня за этот смех наградили брильянтовым перстнем, то я по правде его заслужил (Воспоминания Ф. П. Фонтона)
- Еремей, скажи-ка Государю, какое, по твоему мнению, самое лучше правление? (Воспоминания Ф. П. Фонтона)
- В походе Государь продолжает заниматься делами по управлению государства, как в Петербурге (Воспоминания Ф. П. Фонтона)