Продолжение воспоминаний Феликса Петровича Фонтона с обращением к Сергею Ивановичу Кривцову
Бабадаг, 3 июня 1828 г.
Вот и я, если не Задунайский, то, по крайней мере, за Дунаем. Главная квартира действующей армии (здесь русско-турецкая война 1828-1829) соединилась с царской. Да, пора. Что нам было делать под Браиловым. С тех пор, что Царь (Николай Павлович) из Одессы, где он посещал Императрицу (Александра Федоровна), прибыл опять в Болград к корпусу Рудзевича, общее внимание отвлечено было от Браилова. Всех мысли стремились к Сатуново. Там Царь, там будут главный действия, там опасности, там отличия, и кресты и чины! Это понятно и натурально. Это везде так!
Страсти и слабости человеческие всюду те же самые. В этом мало или никаких исключений. Власть имеет непреодолимую силу притязания (притяжения). Человек льнет к власти, как мотылек к пламени, несмотря на опасность ожечь себе крылья.
Вся главная квартира действующей армии находилась в лихорадочном нетерпении, когда главнокомандующий князь Витгенштейн и начальник главного штаба барон Дибич, одни и только с двумя адъютантами отправились в царскую главную квартиру.
Наконец после трех бесконечных дней пришло повеление и нам тронуться. В миг все было готово. Ты можешь себе представить, как мы все спешили. Всех подстрекала надежда поспеть к переходу Дуная и к взятию крепости Исакчи. Вечером только мы прибыли в Сатуново, но чтобы видеть разрушенными все наши "воздушные замки".
Мы с прискорбием узнали, что переправа уже совершена, что крепость Исакчи, после жаркой пальбы, сдалась, и что Царь с войском двинулся к Бабадагу. Погода была ненастная. Дождь шел проливной. Мы в грязи по колено и в египетской темноте прошли длинную плотину, чтобы, достигнуть Дунайский мост, и по нем на правый берег перебрались.
Вот каков был наш блистательный переход Дуная. Размоченные и размученные мы нашли скудное убежище на ночь в пустой корчме, где мокрым хворостом добрый болгарин с трудом нам развёл огонек. Легко можно себе представить каково в этом положении было наше расположение духа. Во всяком случай не было оно розовое. Мы не были наклонны к снисхождению. Начались критики.
- Я бы хотел знать, - сказал один из нас, - почему воздвигли такую огромную, величавую плотину.
- А, будто не знаешь, - отвечал другой, - что мы корчим римлян. Все должно быть монументально. Будки, даже у плотины, монументальны.
- Зато и остановка. Действовали бы лучше по-русски, построили мост как-нибудь, авось, мы были бы уже за Балканами, чтоб там обождать это знойное время.
- Как ты летишь, словно крылья Икара. Берегись, чтоб от жары не растаяли. А Силистрия, а Варна, а Шумла? Если осада этих крепостей так быстро пройдёт, как осада Браилова, то…
- Господа, - сказал вошедший в эту минуту офицер, прекрасная новость! Мы, люди наши и лошади сегодня будем голодать. Подвижной магазин двинулся вперед с войском. Нет ни одного сухаря, ни зерна овса!
Началась шумная толковня, как вдруг зашел дежурный генерал Байков (Иван Иванович). Все замолчали.
- Что, господа, - сказал он, - тужите о продовольствии? Все будет, за то я, Байков, вам ручаюсь. Абакумов (здесь генерал-интендант армии) - гений. Но на гений нельзя всегда полагаться. Сложив ненужные архивы, я в лишние фургоны нагрузил запасных сухарей и овса. Извольте все заимообразно получить.
- Итак, - возразил молодой офицер, которого Байков любил, - итак, нам за переход Дуная, всякому, по сухарю в награду дадут. Откуда принимать прикажете, ваше превосходительство? Из наградного, что ли отделения?
- Смотри, остряк! Гауптвахту знаешь? Или пешком желаешь пройтись завтра?
Мы все благодарили генерала за предусмотрительность, и выпили по чарке водки за его здоровье. На другое утро, мы рано тронулись и к обеду соединились с Царской главной квартирой. Но, меня фельдъегерь вице-канцлера, пришел звать в Дипломатическую палатку. До завтра. Прощай.
Бабадаг 3/15 июня 1828 г.
Ночь! Блестящее сияние луны, ярко освещая протяженные ряды белых наших палаток, оживляет картину. Везде покой! Везде тишина! Я один в бессоннице пекусь о славе Царя и Отчизны. И это оттого, что изобретателю литографий понравилось такие чернила выдумать, которые днем от жару высыхают. Итак, ночью пишу я, а с рассветом изволь на лошадь. Но нечего делать. "Терпи казак - атаман будешь".
Канцелярия, в которую меня сегодня позвали, ничто иное, как старая палатка екатерининских времён. Она внутри обтянута славной старинной шелковой материей и разделяется на два отделения. В нашем дипломатическом диване за занавесью спит барон Сакен, в первом же отделении А. П. Бутенев. Так как оно просторнейшее, там поставлены походные складные столы.
Когда я туда взошел, то нашел графа Матушевича, нашего славного редактора. Он писал какую-то депешу, но пригласил меня сесть и, продолжая писать свое, продиктовал мне "бюллетень перехода через Дунай". Ты его прочтешь, ибо литографирую, что именно разослать нашим посольствам во все концы света. Итак, здесь я его тебе не передам. Но я уверен, что со мною скажешь: "Царь Николай молодец".
И это немало значит! Переведи, пожалуйста, слово "молодец" на французский или на немецкий язык. Ты не потрафишь и это невозможно. Слово "молодец" есть конкретное понятие, присоединение всех чувствований и качеств русской народности. Молодец есть тот, кто имеет смелую самонадеянность, и резкую решимость, основанную на твердой и непоколебимой уверенности в силе и величии русского народа.
И Царь показал себя таким молодцом при переправе через Дунай.
К нему являются с повинной головой беглые казаки, переселенцы или проще сказать изменники, так называемые некрасовцы. Он их принимает строго, но вместе с этим, в твёрдом убеждении привязанности этих отступных сынов к общей матушке России, и вверяется им. На их челноке, он, в виду неприятеля, и из Исакчи посылаемых ядер и гранат, переправляется на правый берег Дуная.
И этим Государь показался молодцом и прославил себя и Россию. Вот весь мой бюллетень. Нечего говорить о войске и о князе Михаиле Горчакове, начальнике штаба третьего корпуса, который первый на понтонных лодках вел войска на правый берег. Войско показало обыкновенную неустрашимость; а князь Горчаков дал опыт большой предусмотрительности и распорядительности.
Нахождение в дипломатической канцелярии меня посвящает в тайны европейской политики. Я думал политика, есть "таинство непроницаемое"; а на поверку "ларчик и тут просто открывается"!
Австрия бодрствует кознями. Она начала с того, что побудила Порту издать "манифест о не прикосновении княжеств Валахского и Молдавского ее войсками". Потом она подстрекала Валахию писать нам прошение, в надежде выманить от нас обещание, что мы никаких завоеваний не хотим. Теперь австрийский кабинет отозвал консулов из княжеств и научил рейс-эфенди сделать французскому и английскому послам приглашение приехать Константинополь, для восстановления дружеских сношений с Францией и Англией.
Чтобы побудить Англию принять предложение Порты, венский двор обще действует с лондонским кабинетом в Португалии и, ridicule dictu (смешно сказать), протестует "против не конституциональных действий дон Мигеля". Вот какие Меттерних бросил сети. Он ими надеется сузить наш круг действий, отделить от других держав, решить без нас греческий вопрос в Константинополе, и тем отнять у нас и этот результата войны, то есть умножение влияния нашего на Востоке.
В одном он уже успел. Мы точно отказались от завоеваний. Это, по-моему, с нашей стороны ошибка. Это поощряет султана продолжать сопротивление до последней крайности, нас же ставит в необходимость вести долгую и со всякой минутой бесполезнейшую войну.
Правда моего замечания мне здесь тем более чувствительна, что здешняя бабадагская окружность прекрасный есть уголок земли. Город сам я не посетил, ибо, ради опасения чумы, вход в селения всем запрещается и там даже поставлены часовые. Но вид на него прелестный.
Город лежит в романтической долине, у подошвы горы Бабадаг. Если бы мы завоевали этот край, то можно было бы здесь выстроить прекрасные хутора. Кажется, мое присутствие в этом краю не причинит никакого вреда независимости Порты и не поколеблет равновесие Европейское. Но что делать! Надобно от этих милых надежд отказаться. Жаль! Весьма жаль!
Я теперь еще вышел из палатки. Картина очаровательна. Правда, что ее украшают биваки расположенных вокруг войск, пылающие в долине и по скатам гор огни, и сам лагерь двух главных квартир. Необозримые ряды палаток! Словно город из полотна! Вот как лагерь устроен.
На левом фланге Царская главная квартира; на левом наша. В первом ряду - палатки генеральские. Царская и фельдмаршальская тоже в этом ряду. Во втором ряду палатки офицерские. В третьем канцелярские, фельдъегерские и писарские. За палатками экипажи и коновязи для лошадей.
На левом фланге лагеря расположены несколько сотен лейб-казачьего полка и атаманский полк, которые служат конвоем Царю. Первым командует флигель-адъютант, полковник Орлов (?), вторым полковник Кузнецов. Оба расторопные и дельные офицеры.
Но пора мне лечь спать. Мы трогаемся рано. Палатки же снимаются с рассветом и без спроса. Кто не встал, остается под открытым небом. Любопытен я завтра видеть соединенные главные квартиры в походе.
Прощай.
Карасу, 20 июня 1828 г.
Кто не знает так называемую Добручу, то есть край от Бабадага до сюда, тот не может иметь понятия о трудности движения по оному многочисленного войска с массой артиллерии, с двумя главными квартирами и неисчислимыми обозами.
Бабадаг, который я тебе описывал, есть оазис среди огромной, гнусной степи. На вид Добруча представляет плоскость. Она пересекается частыми, широкими, оврагообразными долинами с утесистыми скатами. Через крутые и сухие русла ведут каменные мосты.
Они так узки, что едва одна турецкая телега по оным проехать может.
В просторнейших из этих оврагов расположены селения. Но они теперь все пусты. Турецкое войско, уходя, разграбило и согнало болгар. Единственными обитателями остались славные гуси. Они стадами кочуют, и для поваров наших находка. Однако ж ты знаешь пословицу: "Perdrix et toujours perdrix" (Куропатка всегда куропатка).
У этих селений растут деревья. Даже замечательно, что коль скоро ветви их произрастают выше горизонта плоскости, то дерево в короткое время умирает. Только там можно найти воду, то есть фонтан, колодезь и изредка пруд, годный на водопой. Ты по сему описанию можешь судить о трудности движения целой армии.
По плоскости дело идет ладно. Артиллерия, кавалерия и обозы построены в несколько рядов. Но у всякого оврага и мостика неминуемая остановка. Кавалерия, артиллерия и обозы должны проходить "гуськом". В зарядных ящиках и других экипажах, запряженных тройкой или четверней необходимо отпрягать пристяжных, после же, по случаю крутизны скатов, снова их припрягать.
Таким шествием армия с трудом делает 3 версты в час. Переход 20 или 25 верст, считая 2 часа привала, продолжается, по крайней мере, 10 часов. И, чтобы избегнуть самое знойное время, голова колон трогается пред рассветом. Другие колонны следуют согласно диспозиции.
Любопытное зрелище представляет главная квартира. Как я уже тебе писал, палатки с восходом солнца снимаются. Тут всё приходит в движение. Все торопятся вымыться, если возможно, ибо не всегда есть вода. Потом, главное, по-форме одеться и не забыть треугольную шляпу. Потом надобно лошадь, плеть, казака, да запасти его фляжкой и закуской для привала! Крик и шум со всех сторон.
Одна палатка еще стоит. Это палатка царская. В оную входят попеременно то фельдмаршал, то барон Дибич, то Дмитрий Павлович (Татищев?). Мало-помалу около этой палатки собирается вся главная квартира. Сборище светлых, блестящих и пестрых мундиров. Можно сказать, тут вся Европа. Сумею ли я всех тебе назвать.
Французской посол и огромная свита молодежи, принадлежащей старой Франции. Посол австрийский, фельдцейхмейстер ландграф Гессен-Гомбургский, с многочисленными белыми, серыми и коричневыми мундирами.
Посланник прусский и генерал-адъютант короля, граф Ностиц, с множеством синих мундиров. Датский посланник. Он друг графа Нессельроде, который его устами говорит дипломатам то, что своими сказать не хочет.
Перейду к нашим. Свита блестящая знаменитостями, дарованиями и щегольской внешностью.
Тут, во-первых, надобно назвать барона Дибича. Далее видишь генерал-адъютантов, храброго солдата князя Евгения Вюртембергского; славного воина и рыцаря графа Васильчикова; нового друга Царя графа Орлова, коменданта главной квартиры графа Бенкендорфа, брата его; братьев графов Сухтелен.
Флигель-адъютантов, генерала Адлерберга, для которого выдуман новый свитский мундир! Деллингсгаузена, обещающего нам хорошего генерала; князя Лобанова-Ростовского, известного ездока, Реада, известного своим поединком, потом нашего приятеля и друга Александра Аркадьевича Суворова, которого Царь жалует не только за имя, но за искренность.
Капитан Чевкин, который умом, познаниями, живой понятливостью и легкостью в работе, Дибичу сделался необходимым и члены царского главного штаба, между которыми Эльпидифор Антиохович Зуров!
Назову тебе теперь и штатских сановников.
Вице-канцлер граф Нессельроде с достойными, всякий по своей части, редакторами, бароном Сакеном, графом Матушевичем, и А. П. Бутеневым.
Статс-секретарь Царства Польского граф Грабовский, с ним Туркул, Соболевский, Ленский. Статс-секретари Дмитрий Дашков и Танеевы Обер-церемониймейстер граф Потоцкий. Наконец прибывший из Варшавы флигель-адъютант граф Залуский, с несколькими офицерами, между которыми назову тебе Хржановского, потому что он капитан, а был уже в битве под Бородиным (в польской армии производство медленное).
Прибавь к этому прочих адъютантов, ординарцев, и других, за приказаниями приезжающих офицеров, чиновников и прочая, и ты можешь судить какую пёструю картину приставляет это сборище. С начала все довольно тихо. Но постепенно движение и говор более и более умножаются.
Когда слишком шумно, Дмитрий Павлович, выходит из палатки говоря: "Господа! прошу потише! Государь занят". Это на минуту помогает, но через несколько времени говор опять начинается. Наконец дежурный адъютант говорит: "Государь"!
Всех глаза стремятся к палатке. Царь выступает. Славный, стройный, высокий стан, светлое выражение, немного от солнца загорелого, лица.
- Тучков! - говорит Государь, внятным голосом. Является полковник генерального штаба, умный и расторопный офицер, который колонновожатый царской главной квартиры. Дав ему приказание, Государь подходит к иностранным представителям, приветствует князя Вюртембергского или графа Васильчикова и наконец, обращаясь к фельдмаршалу, говорит: "Если прикажете, я готов".
Вслед за сим подают лошадь. Это минута всеобщей суматохи. Все бегут к своим лошадям. Полковник Тучков с проводниками открывает марш. Он едет на 50 шагов впереди Царя. Подле Царя едет фельдмаршал Витгенштейн, с ним барон Дибич и Дмитрий Павлович. Все замечают ловкое, развязное обращение сего последнего. За сим следует, по произволу и в пестром беспорядке, вся "прочая золотая Орда".
У Царя такой иноходец, что за ним шагом никто следовать не может. Лошади, от долгой стоянки беспокойны, горячатся. Одна гарцует, другая брыкается, третья рысью, четвертая в галоп пускается. Скачущие взад и вперед, без надобности, фельдъегеря и писаря, шум едущих позади казачьих полков, умножают общее волнение. Пуще всего, когда следует опережать колонны двигающегося войска, или при переездах мостов.
Тогда, чтоб не отстать, все врассыпную по оврагам и крутизнам. Государь приветствует солдат обыкновенным: "Здорово ребята!". Громким: "Рады стараться", - отвечают радушно солдаты. И это тем похвальнее, что бедные утомлены зноем и жаждой.
Они в Бессарабии запаслись было бутылками из тыкв, в которых имели воду и которых они привязывали к суме. Приказали им их бросить. Правда, они были некрасивы, но они имели свою удобность. Вода в них была свежее, чем в раскаленных от солнца манерках. Притом же они легки и неломки. Не лучше ли было дать этим тыквам официальное существование? Этот вопрос останется без ответа!
После привала Царь с главной квартирой, обыкновенно опережая войско, приходит ранее на место ночлега и сейчас принимается за работу. Он здесь продолжает заниматься всеми делами по управлению государства, как в С.-Петербурге.
Но войско, а наипаче обозы наши, не поспевают прежде сроков. На одном переходе они пришли лишь только в 12-м часу ночи. Между тем, по неимению провианта, мы, в ожидании будущих благ, в уста себе дули.
Мы здесь в Карасу. Вообрази, что со мной случилось. У меня было железное кольцо, слитое в Париже в честь известного оратора генерала Фуа, с какой-то высокопарной надписью на лад французский. Я это кольцо в степи потерял. Если, паче чаяния, французы, когда либо сюда пожалуют, какое их будет удивление это кольцо найти. Весь твой.