Продолжение воспоминаний Феликса Петровича Фонтона
Басаржик, 29/11 июля 1828 г.
Как ты видишь из заглавия письма, мы, наконец, "решились" оставить скучный Карасу. Но мы ползем вперёд тихо и тяжело, как черепахи. Бесполезность и вред, учиненный нам осадами Браилова и Анапы более и более выказываются.
Мы не только потеряли дорогое время, но и дали туркам время подкрепить Варну достаточными войсками. К защите же Силистрии, мы сами, были так добры помочь, посылая туда гарнизоны всех ненужных и ничтожных занятых нами крепостей (Браилова, Гирсова, Мачина, Исакчи, Тульчи).
Уже июль, а мы не только ни на шаг вперед не подвинулись, но положение наше сделалось труднее. Эта неприятная правда так очевидна, что не могла всем не проясниться. Последствием было, что атмосфера в главной квартире "покрылась облаками".
Она сделалась еще пасмурнее, когда мы узнали, что сильная турецкая кавалерийская партия, два эскадрона наших Бугских уланов порядочно пошарпала. Надо было видеть крик и шум, по этому "ничтожному происшествию". Словно, мы, проиграли Аустерлицкое сражение.
Чья же вина? Молодые парни, составляющие Бугские поселенные полки, не умеют ни за лошадьми, как следует, ходить, ни управлять оными в бою.
Не следовало два эскадрона пускать в атаку на 3000-ый отряд ловких турецких всадников. В таком неровном бою и лучшая кавалерия потерпела бы урон.
Много бед причинял также недостаток воды на ночлегах и привалах. Для выбора их руководствовались сведениями, заключенными в маршрутах, составленными нашими свитскими офицерами, находившимися в Константинополе, под дирекцией генерала Берга. Эти маршруты составлены были очень аккуратно и дельно. Но, по случаю "непрочности собственности" в Турции, весьма часто случается здесь, что селения, или добровольно или по принуждению перемещаются.
Где было селение, и фонтаны и колодцы, там ничего не оказывается. Чем же виноваты тут офицеры Генерального штаба? Кто им даст "моисееву трость", чтобы из скал или же из трескающейся от жару и засухи глины, извлекать воду? Или же кто им сообщит магическую, в этом отношении, силу султана Сулеймана?
Между прочим рассказывают о нем, что желая раз совершить свое обмывание и не найдя воды в мраморном бассейне в серале, он подходя к оному, произнёс слово "бисмилаш" и сейчас вода потекла из мрамора. Окончив омывание, он опять "бисмилаш" и вода перестала течь.
К несчастью, в этой гнусной Добруче, никакое "бисмилаш" не помогает. В одном из последних переходов, на привале, во время самого зноя, все войско должно было довольствоваться двумя скудными фонтанами. Если ты никогда не страдал жаждою, то ты понять не можешь, что это значит. За каплю воды можно жизнью жертвовать. И это не шутка.
В последней персидской войне отряд наших войск, посланный под начальством генерала Красовского навстречу Абас Мирзы, к Араксу, так был одержим жаждою, приближаясь к реке, что солдаты, несмотря на стоящую на другом берегу у реки неприятельскую кавалерию, бросились в беспорядке в воду, чтобы утолить жажду, и многие, при совершенной быстрой атаке персидских всадников, жизнью заплатили за эту невоздержанность.
Жажда есть непреодолимая страсть. Голод ничего не значит против жажды. И ты можешь понять, что около этих двух фонтанов сделались толкотня, шум, мало не драма.
Сидевший, в раскинутой для него маленькой палаточке, Царь (Николай Павлович), услышав этот шум, вышел и его присутствие в один миг успокоило солдат. Несколько приветливых слов заставили солдат радушно и единодушно закричать свое: "рады стараться!". Но в это время Государь, обращаясь назад, чтобы дать приказание "завести очередь у фонтана", увидел другое зрелище.
Около другого навеса, близ царской палатки, стояли вельможи русские и европейские, попивая замороженное шампанское с сельтерской водой. Ты знаешь, как Царь воздержен в отношении нужд материальной жизни, как мало он имеет потребностей. И ты можешь себе представить, какое на него сделало впечатление контраст, между страданием бедных солдат и невоздержанности господ придворных.
Видя там послов и посланников, Государь не сделал замечания, но он призвал коменданта Главной квартиры, графа Бенкендорфа и строго приказал, чтобы, этого впредь не было. Да и не будет: и хорошо, и дело.
Неприлично, когда бедные ребятишки страдают, великим господам предаваться наслаждениям роскоши.
Я знаю, что это и на нас неприятно действовало видеть там замороженное шампанское, между тем как у нас, в плетеных фляжках, только мутное молдаванское, да еще раскаленное солнцем вино и кусок жареного гуся, который мне дал царский повар Миллер, который, имея сына в министерстве, протежирует дипломатов.
Прощай.
Базарджик, 1/13 июля 1828 г.
Есть в Оттоманской империи весьма выгодный закон, он постановляет, что "перешедшее, даже и на три часа, в руки неприятеля место, потерянно для прежних владельцев". Оно конфискуется в пользу казны султана, как новое завоевание и жители должны выкупить свои прежние жилища ценой, поставленной Портой.
Итак, вместо того, чтобы делать у нас заем в 18 миллионов голландских гульденов для расходов войны, султан может этою войною разбогатеть.
От нечего делать, мы здесь продолжаем заниматься политикой. Третьего дня отправился фельдъегерь в Лондон, имея тоже депеши в Париж. Он везет князю Ливену последние инструкции касательно "подписания протокола о французской экспедиции в Грецию", для изгнания оттуда турецких и египетских войск Ибрагима-паши. Да пора, кажется, положить конец неистовствам этих варваров.
Также князю Ливену поручается объявить, что "Россия отказывается от приведения в действие, в Средиземном море, прав присвоенных ей, как воюющей державе".
Это, однако же, не будет простираться до блокады Дарданелл адмиралом Гейденом. Мера дополнительная, "запрещение вывоза хлеба из наших черноморских портов" и она может очень способствовать к скорейшему окончанию войны. Англия до сих пор "морщится", и желает избегнуть эту блокаду. Вот случай был бы объявить, что если нам "оспаривают право" употребить все средства к укрощению упорства Порты, мы считаем избавленными от данного обещания "не делать завоеваний".
Как ты видишь мне Бабадагская область в памяти и я все мыслю, как бы там приобрести тепленький уголок. Но шутки в сторону. Согласись, однако ж, что существующее у нас мнение, будто "мы на Востоке можем действовать одни и по произволу", есть сущее пустословие.
С одной стороны, давай обещание "не делать приобретений", с другой стороны "отказывайся от блокады". И это когда Франция с нами. Что же, если б она была нам неприязненной? Пора, любезный друг, пора нам смотреть на этот вопрос с практической точки зрения и не предаваться пустым предубеждениям.
Здесь в лагере опять у нас суматоха. Опять кричат и шумят. И за что.
Вчера полковник Плаутин, дельный расторопный офицер, командир Принц Оранского гусарского полка, шедши впереди нашего авангарда, и около Ясс-Тепе увидав неприятельскую кавалерию, бросился в атаку. Гусары опрокинули передовой турецкий отряд, но увлеченные жаром преследования, наехали на скрытый за горою главный неприятельский отряд.
Бой сделался неравным. Надобно было отступить. Ты же знаешь, как это в кавалерии, то "марш-марш вперед", то "марш-марш назад". Но недолго имели турки этого удовольствие. Показался Рюдигер, и картина опять переменилась. Турки дали тягу и из виду исчезли.
Потеря наша совершенно ничтожная. Об этих делах даже обыкновенно не упоминается. Но в вашей многолюдной и праздной Главной квартире, все шепчут об этой неосторожности! "Великая беда, гусарские сабли не годятся, надобно гусарам пики дать".
Это может быть: но об этом надобно было прежде подумать. Теперь надобно и тупыми саблями свое взять, и возьмем, будь только добрый случай.
Наш общий друг и любезный поэт Хомяков, который в Принц Оранском полку служит, и в этой схватке участвовал, прибыл сегодня сюда и преуморительно нам рассказывал, как всякий, крича другим, "стой", давал, однако ж, шпоры. В кавалерии это всегда так. Прилив и отлив.
Завтра мы выступаем под Варну и под Силистрию, которых нам следует взять, посылая ничтожные отряды. К Шумле же, где "нам нечего искать и делать", мы идем с главною армией. Предприимчивость, показанная турецкой кавалерией подает надежду, что турецкая армия выйдет к нам на встречу. Дай Бог! Но мне что-то не верится.
Прощай.
Лагерь пода Шумлой 15/27 июля 1828 г.
Что Шумла за "Сирена", спросишь ты, что она во всех войнах неумолимо притягивает наших к себе. Я, ее непреодолимую красу, теперь узнал и опишу тебе ее тайны.
Шумла лежит в подковообразном овраге, образованном двумя примыкающими друг к другу высотами. Эти высоты, высокое и лесом покрытое плато, имеющее в подошве до 80-ти верст в окружности.
Укрепления переднего фаса подковы, то есть самого города, не суть важные. Главное значение свое, Шумла, заимствует от сильных батарей, стоящих по всему протяжению высот, оврагом командующих, и от неприступности этих высот и с тыльных сторон. Таким образом, Шумла составляет укреплённый лагерь, могущий вместить и до 100 тысяч армии.
Кто туркам указали эту позицию? Дошли ли они, до ощущения ее важности, собственным инстинктом, или может, уже во время римлян, существовали здесь эти укрепления? Вот вопросы, которые мне здесь в лагере мудрено решить. Но вот ее выгоды. Начнем со стратегических.
В наступательном отношении, находясь в одном расстоянии от Варны, Базарджика, Силистрии и Рущука, Шумла господствует над всеми пред балканской долиной.
В оборонительном отношении, владея центральным входом к Балканской цепи, расположенная в Шумле армия, может, покушающегося перейти горы неприятеля, или предупредить или ему во фланг и в тыл действовать. Тактические выгоды увеличивают еще стратегическое значение этой позиции.
Шумлу нельзя осаждать регулярною осадой, потому что горы недоступны инженерным работам. Взятие же долины, то есть самого города, осталось бы без пользы. Еще менее можно Шумлу блокировать.
Из-за ее 80-тиверстной окружности, на это требовалось бы до 200 тысяч войска, и все-таки турецкая армия, из своей центральной и возвышенной позиции, в состоянии будет, на всякий пункт нападать превосходными силами и так принудить неприятеля снять блокаду.
Что же касается штурма, на "Суворовский лад", то он в порядке вещей возможных. Но сила турецких позиций дает неприятелю такое преимущество, что успех весьма сомнителен. Атакующий ставит "всё на одну карту", не имея в виду соразмерный выигрыш. Овладение Шумлы может иметь только отрицательную пользу. Оно отнимает у турок выгоды этой позиции, но не дает их нам. После кровавой обороны турецкая армия, владея разными дорогами, беспрепятственно может отступить к Балканским горам, и занять там новую твердую позицию.
Но мы пришли сюда, притянутые прельщением недоступности этой красавицы.
Несравненно лучше было бы стать наблюдательным отрядом, в некотором расстоянии от этой "Сирены" и главные силы бросить на Варну и Силитрию. Но мы движимы были другими видами. Мы хотели "показаться Европе". И в этом успели.
Хотя надежда наша, дать генеральное сражение не свершилась, хотя турки, которые было стали в позиции, при первых выстрелах ее бросили и в свою крепость спрятались. Европа, однако же, могла наглядеться. Она узнала, что наше войско воистину существует; в чем она начинала сомневаться. Еще она убедилась, в том, что турецкое войско не в состоянии противостоять нам в чистом поле.
Данное тут мнимое сражение имело еще другой результат, но он юмористический. Генералу Рудзевичу, командиру 3-го корпуса, пожалована была по этому случаю, брильянтовая табакерка, с портретом Его Величества.
Храбрый старый воин не был доволен этим придворным подарком. Он не хотел вникнуть в то, что дело под Шумлой было более политическое, что, таким образом, он действовал более как воин-дипломат, и что дипломатический знак признательности уместен.
Как бы то ни было, сегодня генерал Рудзевич, прибыв в Главную квартиру, чтобы получить табакерку зашел к генерал-интенданту с жалобами о некоторых неисправностях по продовольствию корпуса.
Сенатор Абакумов, желая отомстить генералу за его выходки, вздумал его подразнить высочайшим подарком, и при прощании поздравил его с царскою милостью, и спросил, нельзя ли видеть табакерку. "Да, вот она, - отвечал генерал, сейчас мне ее вручил Бенкендорф".
Абакумов, взяв табакерку и осматривая ее, сделал замечание, что "Государь на портрете полнее лицом и что, стало быть, во время похода похудел". "Немудрено, - возразил генерал Рудзевич, Его Величество уже скоро три месяца на вашем продовольствии".
Эта острота - самый главный результат нашего здесь появления. Есть еще другой, но он плачевный. Бедный флигель-адъютант Реад наповал убит был единственным почти ядром, брошенным турками. Чему быть, того не миновать.
Благодарю тебя за присланный листок австриякофильской аугсбургской газеты. Реляция ее "о мнимой битве" нас всех очень позабавила. Ланжерон и Антон Антонович (Фонтон), утверждают, что это "ничто иное, как перепечатка реляции, опубликованной некогда Портой, о деле, случившемся в командование Каменского (1810)".
Неужели берлинские стратегики, которые знают состав наших войск, верят в эти байки, которыми лишь детей люлить можно. Но журналисты знают свое ремесло, злословить. "Semper aliquid haeret". Впечатление сделано и мудрено его тогда стереть.
7-м корпусом ныне командует князь Евгений Вюртембергский. Вот солдат в душе. На днях явился, назначенный к нему, наш товарищ граф Комаровский. Он его принял очень ласково, но сказал: "Вы захотели при мне быть, и я согласился на это. Я должен, однако предупредить вас, что мне на войне предрешено быть всегда несчастным. Вы у меня наживетесь более опасностей и пуль, нежели крестов и чинов. Милости просим, чем богат, тем и рад!".
Комаровский, который от этого не прочь; отвечал ему душевным: "рад стараться!". Впрочем, до этих пор нет никакой правдоподобности, чтобы пророчества князя Вюртембергского совершились.
Турки, радуясь, кажется, что прелестями Шумлы нас сюда заманили, держатся в совершенном спокойствии. Да и мы, зная для чего пришли, это так тщательно и успешно скрываем, что никто отгадать не сумеет.
Мы с главной массою войск здесь, в совершенном бездействии, а между тем на главных пунктах, то есть под Варной и под Силистрией наши отряды, по малочисленности в трудных и бесполезных положениях.
Под Силистрией, после упорной битвы, генерал Рот занял господствующие крепостью высоты. В битве отличилась пятая Уланская дивизия. Она под начальством генерала Крейца и славных бригадиров Набелья и Шереметева, и состоит из Курляндского, Смоленского, С.-Петербургского и Харьковского полков. Войско отборное, офицеры и полковые командиры лихие, как Энгельгардт, Хомутов, Анреи, четвёртого не припомню.
Блистательное их дело, кажется, утвердит мнение, что "с турками пика лучше сабли". Как бы то ни было, к чему послужит этот подвиг, когда Рот лишенный всяких средств для осады, теперь принужден к бездействию. Под Варной положение наше еще незавиднее.
Туда сперва послан был ничтожный отряд с графом Сухтеленом. Он, опустившись с высот, храбро расположился в виноградниках варнской долины, и стоял 5 дней под ружейными выстрелами. Но эта отважность имела только последствием, что солдаты от неспелого винограда болели. Граф Сухтелен не мог даже воспретить вход в Варну посланному турецкому подкреплению. Генерал Ушаков, который заменил Сухтелена новым войском, принужден был оставить эту позицию, и удовольствоваться удержанием высот, так как турки в Варне уже усилились.
Да не мудрено, мы здесь имеем в лагере привилегированных лазутчиков. Во всем лагере известно, что мы будем осаждать Варну. Мудрено ли, что Порта о том предуведомлена?
А, между тем, отгадай, чем я занимаюсь? В тысячу раз не потрафишь! Я переписываю проект статута для княжеств Валахского и Молдавского. У нас есть страсть удалять других народов этакого рода учреждениями. Какими учреждениями Дашков (Дмитрий Васильевич) осчастливит княжества, этого я тебе еще не могу писать. Дело еще проект.
Вчера сидим мы в палатка у Суворова (Александр Аркадьевич). С нами были Чевкин, Фредерикс и другие. Смотрим, в палатке лежит ядро.
- Что это за ядро? - спрашивает один из нас, вошедшего с чаем человека.
- Это турецкая граната,- отвечал человек. Мы ею вбивали колья палатки. Она лежит тут со дня сражения.
Никто не обратил, внимания на это. Стали продолжать разговор. Вдруг слышен шепот. Глядим, вспыхнул порох из гранаты; из отверстия, уже искры, пылающим ручьем летят. Мы все утихли, посмотрели друг на друга, но тут же расхохотались. Граната осталась в целости и мы тоже. С чем меня и поздравь.
Но кстати. С нами сидел в палатке новый товарищ мой по канцелярии Андрей Муравьев. Он хотел было в военную службу определиться и прибыл сюда с огромным палашом, но как, по случаю существующих постановлений, его не приняли, то палаш он променял на перо. Он им впрочем, прекрасно владеет, пишет стихи и трагедии. Кроме сего он огромного роста.
Однако ж хотя и наша, палатка мала, мы вместе уживемся, потому что он благородная душа и славный малый. Прощай.