Российская литература

В районном архиве города Усть-Илимска, среди кип послевоенных отчётов и протоколов сельсоветов, хранится тонкая папка с пожелтевшими, ломкими по краям бумагами. На обложке, выцветшими от времени чернилами, выведено канцелярским почерком: «Дело о пропавшем крестьянине Трофиме». Дата: июль 1921 года. В деле всего несколько листов: протокол опроса, короткий рапорт урядника и три подписи свидетелей. Официальное заключение скупо и обезличенно: «Утонул при заготовке сена. Тело не найдено». Но крестьяне, призванные для дачи показаний, рассказывали иную версию...

— Ты можешь хоть раз в жизни прямо ответить на вопрос? Я тебя спрашиваю, почему твоя мать называет меня Оксаной, а ты сидишь и молчишь. Игорь отложил телефон экраном вниз, медленно, словно взвешивал его в руке, и посмотрел на меня. Не на меня, а сквозь, как смотрят на пейзаж за окном электрички, когда не хочется вступать в беседу с соседом по купейному месту. За окном нашей кухни темнело, мартовский вечер наползал на дворы панельных девятиэтажек, и в стекле я видела собственное отражение. Бледное пятно лица, растрепанный пучок, старая футболка с вытянутым воротом...

Когда я нашла дедов рубанок в крапиве у покосившегося крыльца, руки свело, будто схватилась за раскаленное. Не от тяжести, от злости застарелой, которую носила в себе столько, что уже забыла, когда она началась. Деревня Ольховка встретила тишиной. Дедов дом стоял крайним к речке, вернее, то, что от него осталось. Крыша просела, как спина у старой лошади, крыльцо провалилось, в сенях птицы свили гнездо. Крапива по пояс, если бы не яблоня, та дедова, я бы, может, не узнала этот дом. Мать уехала отсюда, когда у меня еще мужик был...

Вертухай неумолимо приближался к ее кровати. "Княгинька, ты иде там?» — хриплый пьяный вопль эхом разносился по бараку. Появившаяся на свет 10 ноября 1908 года в Москве малышка происходила из старинного княжеского рода Урусовых. Ее отец, Юрий (Георгий) Дмитриевич, преуспевающий адвокат, водил тесную дружбу с графом Сергеем Толстым, сыном гениального писателя. Мать, также носившая имя Евдокия, приходилась дочерью графу Евгению Андреевичу Салиас-де-Турнемиру — знаменитому литератору, создавшему множество исторических романов и повестей о России XVIII–XIX столетий...

Когда родители привезли Артёма на дачу, он вышел из машины с таким лицом, будто его сдали в исправительную колонию строгого режима с уклоном в агрономию. Ему было четырнадцать. Он был длинный, худой, сутулый, с чёлкой в глаза, наушниками в ушах и телефоном в руке. Телефон был не просто вещью. Телефон был его окном в нормальный мир, где люди понимали мемы, не пахло укропом, не жужжали комары, и никто не говорил страшных слов вроде «окучить». Дед Семён стоял у калитки. Большой, крепкий, с седыми усами, в выцветшей рубахе и резиновых сапогах...

Его звали Лешка Громов. А я – Вера. Мы росли в одном дворе, в поселке, где пахло мазутом и спелой черешней, где окна домов выходили прямо на море, а горизонт казался таким близким, что можно дотянуться рукой...

По вечерам, ближе к десяти, когда она затягивала своим хрипловатым сопрано «То не ветер ветку клонит…», Максимка просыпался. Хрущоба, стенки, как картон, понятно – не шумит старушка, а просто поет, или даже напевает. Голос для оперы децибелами не вышел, и время для всяческого житейского шума вполне разрешенное. А Максимыч не засыпает ни в какую, лежит и радостно подвывает из-под одеялки: «То мое селдечко сто-онет…». Как ни делай ему внушение, ни в какую. Не к участковому же обращаться. Когда на четвертый...

— Ключ давай. От отцова дома ключ, тебе говорю. Серафима держалась за косяк и смотрела на деверя так, будто он ей среди ночи приснился. На крыльце едва развиднелось, по перилам лежала роса, тянуло холодком от реки. Ефим переступил с ноги на ногу и поддёрнул на плече пустой мешок. — Чего стала, Сима. Я не к тебе. Я за батиным струментом. Покуда чужие руки не растащили. — Какие чужие, Ефим Кузьмич, — сказала она негромко. — Свои пока. — Свои, — он усмехнулся куда-то в сторону огорода. — Свои отцов дом продают, а родной брат на лавке узнаёт...

— Нет, вы только посмотрите на него. Вы только посмотрите. Это же надо было так вырядиться на собеседование в столичное бюро. Ведро, честное слово, ведро с Урала. Валерия говорила громко, не стесняясь. Она стояла у окна в переговорной, скрестив руки на груди, и разглядывала двор делового центра «Изумрудный город». Внизу, у стеклянных дверей, переминался с ноги на ногу молодой человек в тяжелых ботинках и серой флисовой куртке, явно не понимая, как пройти через турникет с охранником. — Лера, ну чего ты кипятишься, — отозвался Денис, не отрываясь от телефона...

Раненый, измученный войной солдат возвращается домой, но вместо дома находит только пепел... | Василий брёл по знакомой проселочной дороге, занесённой пылью и поросшей травой. Он шёл, опираясь на палку, с вещмешком за плечом, прихрамывал на правую ногу — та так и не зажила как следует после ранения. Со стороны могло показаться, что идёт старик, иссечённый временем. Но Василию было всего тридцать три. Комиссовали его в феврале, с бумагами: «непригоден к строевой». А раньше ему отписывали медали и благодарности, теперь вот — справку на возврат к мирной жизни...

Было это много лет назад… Мне эту историю рассказал мой брат, который проходил срочную службу в оркестре Северного флота. Он играл на флейте и барабане. Оркестранты жили не в казармах, как обычно, а в трехэтажном доме, одиноко стоящем чуть ли не в центре города. Дом и был воинской частью музыкантов. На первом этаже дома находился актовый зал, в котором проходили репетиции, небольшое фойе, стоял стол дежурного по оркестру и небольшой диван для гостей и посетителей. На втором располагались административные помещения...