Российская литература

Моя бабушка, когда была ещё молодой, работала в больнице. Не врачом и не медсестрой — санитаркой. Она мыла полы, меняла бельё, выносила утки, делала всю самую грязную и тяжёлую работу, которую никто не хотел делать. Больница была старая, построенная ещё до революции на деньги какого-то купца-благотворителя, и называлась в народе просто — «Краснухинская», по фамилии основателя. Огромное четырёхэтажное здание из красного кирпича, с высокими сводчатыми потолками, с длинными, уходящими в перспективу...

В деревенском магазине «Ромашка» больше всего боялись не ревизии и даже не того, что опять отключат свет вместе с морозильником. Больше всего боялись синей тетради. Она лежала под кассой, завёрнутая в старый пакет из-под макарон, будто от этого становилась менее стыдной. На обложке было написано «48 листов», но листов давно было больше: Тамара Ивановна подклеивала внутрь квитанции, обрывки ценников, даже кусок картонной коробки от печенья, если человек брал в долг, а места уже не хватало. Тетрадь была не бухгалтерия...

Половица у порога рассохлась за жару и запела под ногой на два голоса. Прасковья наступила на неё второй раз, послушала и пошла в сени за молотком. Митя сидел на крыльце и обувал сапоги на босу ногу, хотя июль стоял такой, что земля к полудню жгла пятки. Сапоги были ему велики на два пальца, но он их надевал каждое утро, как большой. — Держи доску, — сказала Прасковья. — Не с той стороны держишь. Коленом прижми. Он прижал. Первый гвоздь пошёл криво, она выдернула его клещами и забила рядом новый...

Бабушка умерла в четверг, а в пятницу я уже стоял в её квартире, вдыхая запах старости, нафталина и чего-то сладковатого, что бывает только в жилье очень пожилых людей, давно переставших открывать окна. Мне досталось наследство — двухкомнатная квартира в старом кирпичном доме, заставленная мебелью советских времён, с высокими потолками и лепниной, которую бабушка зачем-то закрасила масляной краской в бледно-зелёный цвет. Я приехал разбирать вещи, решать вопросы с документами и думать, что делать с этим жильём дальше...

-Здорово, Маш. -И тебе не хворать,- Мария не разгибаясь кивнула. Она полола картошку, пока спала жара, до темноты, можно полоть, да скоро уже корова придёт из табуна, Алёшка загонит, сын, большой уже, двенадцать лет. А она пока вот, пополет. -Берёзки ноне много, да, Маша? -Да её всегда полно, - разогнулась Мария, распутывает тяпку от надоедливой травы, что обвилась вокруг полотна инструмента. Мария понимала, Ольге что-то надо, не будет она просто так стоять, перебирая от нетерпения ногами, но Мария виду не подавала, что поняла...

«Она считалась красавицей-вамп. И действительно, в лице её было что-то хищное. Продолговатый овал лица, породистый нос с горбинкой и тонкими крыльями, выпуклые веки, высокий подъём ноги — все линии были гармонично связаны». Свое главное литературное детище — роман-сказку «Три толстяка» — Юрий Олеша официально посвятил супруге Ольге. Однако для самого автора и его близкого окружения это было формальностью, за которой скрывалась драматическая ирония: реальным прототипом отважной акробатки Суок стала не жена писателя, а её младшая сестра Серафима...

Аглая Тихоновна умерла в ночь на Крещение, когда мороз рисовал на стёклах папоротники, а ветер выл в печной трубе так, будто сама земля стонала от холода. Мы с сестрой узнали об этом только через три дня — она жила одна в старом доме на окраине, в том самом, где прошло наше детство, где пахло сушёными яблоками и воском, где половицы знали наши шаги наизусть. Весть принесла соседка, Вера Павловна, позвонила мне на работу каким-то чужим, севшим голосом и сказала: «Приезжай, Леночка, бабушка твоя преставилась...

Крупными хлопьями падал снег. День близился к вечеру, но немногочисленные уличные фонари ещё не были готовы «зажечь по полной программе» на этой пустой улице небольшой деревни, по направлению к которой всё быстрее приближался стремительно разрастающийся город, город высоких домов и огромных заводов. Но пока здесь было тихо и малолюдно. Андрей остановил свой автомобиль около дома отца Кати. Девушка, увидев знакомую иномарку, сразу же выбежала из уюта небольшого одноэтажного строения, накинув на плечи пуховик...

Я стоял на автобусной остановке в полном одиночестве. Небо сегодня было слишком черным и каким-то низким — вот-вот разойдется по шву и исколет землю дождем, которым не напиться и от которого не проклюнется ни один росток. В Безрадном часто идут такие дожди. Но не сегодня. Просто тучи — и всё. Откуда-то тянуло костром. В нашем лесу запрещено разводить огонь, и я бы мог найти нарушителей, но мне не хотелось. Потому что я сбега́л. Да-да, я сбегал обратно в город, чтобы хорошенько обдумать, стоит ли мне вообще возвращаться в этот проклятый край или лучше сменить профессию...

Овцу стригли во дворе, на разостланном мешке, и Устинья держала ножницы низко, чтобы не резать по коже. Овца была старая, третьего окота, и лежала спокойно, только дышала часто. Тася сидела у неё в головах, придерживала за морду и разговаривала с ней вполголоса, как с человеком. — Ты её за ухо не тяни, — сказала Устинья. — Она не любит. — Я не тяну. Шерсть отходила серым пластом, слежавшаяся снизу, с репьями по краю. Устинья откладывала её на второй мешок и прикидывала: половина уйдёт в поставку, из остатка выйдет на носки, а на варежки уже не выйдет...

В туфле у девочки была спрятана маленькая фотография: папа и мама. Она не знала, что её отца, легендарного командарма Иеронима Уборевича, уже нет. Мира будет искать и ждать его долгие годы… Отец Миры, Иероним Петрович Уборевич, появился на свет в самом конце 1895 года в литовской деревушке Антандрия. Родители были бедными крестьянами, в восемь лет мальчик уже батрачил, помогая семье, пас скот по окрестным полям, а в редкие свободные часы учился. Упорство и врождённый ум помогли: реальное училище...