Российская литература

Квартира была ужасная. Двушка, но стоила дешевле однушек, жутко неухоженная и вся какая-то депрессивная. Я ходила из комнаты в комнату и буквально впитывала кожей каждый квадратный метр: скрипучие дощатые полы с толстыми черными щелями и выпирающими шляпками гвоздей, вытертые до коричнево-серого цвета обои, затхлый запах темнушки, жирные потеки и пятна на кухне, отвратительно желтый тусклый пластик выключателей. В санузле ржавые разводы на потрескавшейся эмали ванны, уныло капающий кран, и старая плитка стен, которую для чего-то заклеили квадратиками моющихся обоев...

— Не садись. Это Лидин стул. Нина остановилась с чашкой в руке. За их кухонным столом тридцать два года стояли два стула. Когда приезжали дети, из комнаты приносили складные. Когда собирались гости, доставали табуретки с балкона. Но два старых деревянных стула возле окна считались их с Павлом местами. Теперь между ними появился третий. Тёмный, с высокой спинкой и новой светлой перекладиной. Павел неделю возился с ним в мастерской, шкурил, подклеивал, покрывал лаком. На вопросы отвечал: «Потом увидишь»...

Врача хоронили в понедельник. Листок с некрологом повесили на дверь фельдшерского пункта — белый, с чёрной каймой, напечатанный на стареньком принтере, который уже года два как печатал с полосами, но другого не было. Фотография не очень чёткая, на ней Иван Петрович в белом халате, щурится, улыбается. Халат на фото был ещё не застиранный и лицо было моложе, без глубоких складок у рта, без тяжёлых мешков под глазами. Повесили некролог утром, часов в восемь. Повесила почтальонша Катя, она же и напечатала его ночью у себя дома на компьютере оставшемся от сына...

Рассказ Иван Петрович пробудился рано, ещё до восхода солнца. За окном стоял туман, серый и вязкий, как осенняя тоска. Дождь, моросивший всю ночь, оставил на стекле мелкие бисеринки, и сквозь них мир казался размытым, точно акварель, забытая на дожде. Ему исполнилось сорок два года. Он лежал, глядя в потолок, и слушал тишину — ту особенную, звенящую тишину, какая бывает только в предрассветные часы. Они жили вместе восемь лет. Оба сторонники здорового образа жизни. Не расписывались — обоим казалось, что штамп в паспорте ничего не меняет...

Федору уже 37, но все его зовут Феденька. Собственно кто все? Мама… Феденька живет с мамой, ещё год назад был жив папа, а ещё у него была бабушка…. Он хороший мамин-бабушкин мальчик, сейчас у него осталась одна мама, которая очень любит своего мальчика...

Зоя Максимовна разлила чай в три чашки — себе, невестке Карине и внучке Софийке — а четвёртую, для Марины, поставила без блюдца, будто забыла второпях. — Марин, себе сама плесни, — сказала она, не поворачивая головы, продолжая расспрашивать Карину про новый заказ на оформление свадьбы для какого-то депутата местного значения. Марина молча взяла чайник и налила себе чай, привычным жестом, не выказывая обиды — за три года замужества она давно перестала считать такие мелочи оскорблением, просто фиксировала их где-то внутри, как записи в невидимом блокноте...

— Устинья, ты в список не попала. Никита выговорил это от порога, рукавиц не снял, и на почте сделалось тихо. Устинья дошивала посылку. Холстина под иглой шла туго, суровая нитка цеплялась за мёрзлое полотно, и она довела шов до угла, закусила нитку зубами и только потом подняла голову. — В какой список, Никита. — Который в конторе повесили. По делянкам на будущее лето. Кто все военные зимы отходил без пропуска, тем ближний луг за огородами. Прочим за реку, на Мокрое. Груня приняла свёрток, положила на весы, придвинула чернильницу и стала выводить адрес, макая перо через каждые два слова...

— Марья Никитична, положите вилку как полагается. У нас за столом не хлев. — Я, кажется, положила её именно так, как учили меня в детстве, — ответила молодая женщина, не поднимая глаз от тарелки. — В детстве! — фыркнула Варвара Павловна, сестра мужа, и звонко рассмеялась, откинувшись на спинку стула. — Аннушка, милая, у вас, наверное, в вашей деревне вилки клали прямо в кулак, лишь бы ухватить кусок побольше. За столом стало тихо. Только часы в углу столовой продолжали свой равномерный ход, будто им одним не было дела до того, что происходит между людьми...

По четвергам отец надевал белую рубашку и исчезал на три часа. Не «уходил по делам», как в остальные дни. Именно готовился: брился после обеда, гладил воротник, доставал коричневые туфли, которые обычно носил только на праздники. В половине шестого выходил. Возвращался около девяти, уставший и почему-то довольный. Мама говорила, что не знает, куда он ездит. — Как это не знаешь? — спросила я. — Не докладывает. — Вы сорок восемь лет вместе. — Поэтому можно один вечер не докладывать. Её спокойствие меня раздражало...

Серая кошка садится на трап после каждого гудка, и паром стоит, пока она не уйдёт. Матросу Николаю остался последний сезон, у капитана — двадцать минут опозданий на месяц, а гнать её Николай не станет. — Николай Палыч, трап, — сказал Артём из открытого окна рубки. — Семь двадцать одна. Николай стоял у лебёдки и смотрел вниз, на середину трапа. Там на рифлёном железе между жёлтыми поручнями сидела серая кошка с белой манишкой на груди. Она прибежала через полторы минуты после гудка, как прибегала всё лето, и обернула хвост вокруг передних лап...

Флягу Полина подхватила одна. Напарница в то утро не вышла, и сорокалитровую пришлось волочь от коровника к саням самой, опуская её на снег через каждые пять шагов. Мороз стоял звонкий, без ветра. Всякий звук шёл далеко и отдельно от того, что видно: у конюшни били лёд в колоде, и удары приходили с опозданием. — Одна не тяни, — Матрёна вышла из коровника, обтирая ладони о подол ватника. — Позови Кольку, он у сушилки курит. — Докачу. Матрёна переставила флягу на сани сама, с одного маху, и Полина поняла, что помогать её не звали — звали говорить...