Российская литература

– Анна Петровна Мельникова? Вам повестка. И документы из суда. Я стояла на пороге, вытирая мокрые от мыльной воды руки об фартук в мелких синих цветочках. За спиной у курьера в серой униформе зияла дыра лифта, а в руках у него был конверт. Обычный, бумажный. Но от него вдруг повеяло таким холодом, будто он принёс его прямиком с января, а за окном был тёплый сентябрьский вечер. – Какой суд? – переспросила я, хотя пальцы уже сами потянулись к конверту. – Не знаю, гражданочка, я просто доставляю. Распишитесь вот тут...

Осень 1935 года. Молодая двадцатитрехлетняя женщина Наталья Петрова, закутавшись в платок, спешила в ясли за дочкой с одной только мыслью - забрать ребенка, вернуться в комнату в бараке и лечь хоть минут на двадцать, вытянув ноги. Строительство металлургического комбината, такое важное для народа и для страны забирало все силы. Но они знали, что эта стройка - их будущее и будущее их детей. И неудобства, в которых они сейчас проживали, были временными. Им выделили комнату в теплом, но маленьком...

Давно дело было. Жила раз в деревеньке, в глухомани Вятской губернии, баба Авдотья. Да и не баба, а уж бабушка. Жила-жила, до старости добралась, а счастья не прижила. Овдовела, мужика своего на погост снесла, да и бедовала одна помаленьку. Коровёнка старая при ней кормилась, молочка заради - да от коровёнки забот больше выходило, чем того молочка, да котейка-мышелов чёрно-белой масти, всё больше спал клубочком у печки, а мыши сами хозяйничали в погребе, но меру знали, лишнего не портили, и выходило, что жить можно...

За окном сыпал мокрый январский снег, и Елена смотрела на экран своего телефона, где высвечивалось имя сестры. Она знала, что нужно взять трубку, но рука словно окаменела. Третий гудок. Четвертый. Наконец она провела пальцем по экрану. – Лена, ну сколько можно молчать? – голос Светланы был напряженным, с той особой интонацией, когда человек одновременно оправдывается и нападает. – Праздники же, Новый год прошёл, а мы с тобой как чужие. – Света, я не молчу, – Елена медленно опустилась на стул возле кухонного стола, где лежал её планшет, вернее, то, что от него осталось...

День третий. Или четвёртый. Петя уже сбился. Сутки слились в одно белое, воющее, бесконечное сейчас. То, что началось, как обычная непогода, перешло в нечто ненасытное и всепоглощающее. Оно стёрло тайгу, небо, солнце...

Новенький был какой-то странный. Тихий, незаметный – и весь какой-то замерший – он был слишком тих и незаметен даже для того, кто в первый раз пришел в новый класс. Директор настоял на том, чтобы мальчика посадили за третью парту на первом ряду – что тоже было странным: слишком обычное место. Не явно на виду у учителя, не за спинами всех ребят, не на свету, не в тени. Так, что взгляд падает на него в самую последнюю очередь. И имя у него тоже было странно простым. Настолько простым, что Марина даже...

Стужа января 1942-го была такой, что, казалось, замерзало время. Пятнадцатилетняя Олеся, закутанная в мамин потертый платок, сидела на краю печи, вбирая в себя каждый лучик тепла. В доме стояла страшная тишина — та самая, что наступает, когда в пятистенке, построенной еще дедом, живут вчетвером, а остаешься ты одна. Одна, с похоронкой на отца в сундуке и с известием «пропал без вести» на старшего брата. Но самое страшное было не в холоде, а в тихом голосе, шепчущем из пустоты: «Ты не справишься»...

Эгрант Умейте любить искусство в себе, а не себя в искусстве. Если вы будете эксплуатировать искусство, оно вас предаст; искусство очень мстительно.                 Константин Сергеевич Станиславский. Я тогда учился в 5 классе ленинградской школы. Учеником я был неважнецким. Даже в пионеры меня принимали не со всеми учениками нашего класса на торжественной линейке в музее Ленина, а через несколько месяцев, в пионерской комнате школы. Люська, старшая пионервожатая, повязала мне красный галстук со словами: - Это, Борька, аванс...

День подкатился к концу, и на улице быстро и неуклонно начинало смеркаться. Тёмная летняя ночь, подбиралась к Неврам, постепенно подползая со стороны леса, где она уже разгулялась среди высоких сосен и разлапистых ёлок, которые приняли на себя последние оранжевые отсветы закатного солнца. На болоте гулко заухала выпь и оживился от вечерней прохлады хор лягушек. Денис открыл в хате два окошка на противоположных стенах, и в комнате появился освежающий сквозняк. - Москитки не забудь поставить, - напомнил...

Холод в избе был особенным — не зимним, а вечным. Он впитывался в стены за два года ожидания и теперь сочился обратно, леденя душу. Лия смотрела в заиндевевшее окно, за которым метель стирала дорогу, — ту самую, по которой два года, шесть месяцев и двенадцать дней назад не пришло ни одной весточки. Она ещё не знала, что сегодняшняя тишина — последняя. Завтра в её дверь постучит правда, и от того стука жизнь расколется на «до» и «после». Холод в доме стоял плотный, вещественный, его можно было резать тупым ножом и складывать в углу штабелями...

Разведчики обедали, когда пришёл ротный, пожелал всем приятного аппетита и примостился на свободный краешек скамейки. — Командир, может, с нами? — спросил Волчок. — Слону посылку передали, гостинцы всякие, вкусняшки. — Не, ребят, спасибо, я уже обедал, — ответил ротный и продолжал сидеть, положив на стол планшет. — Случилось чего? — спросил Волчок, намазывая ножом густым слоем паштет по хлебу. — Я ведь по Бобровке уже доложил. — Ничего не случилось, — ответил ротный. — Дело есть, небольшое, туда и обратно, часа на три...