Продолжение воспоминаний Феликса Петровича Фонтона с обращением к Сергею Ивановичу Кривцову
Карасу, 6/18 июня 1828 г. (здесь русско-турецкая война)
Я заметил, что во вчерашнем письме ничего не писал тебе о военных предположениях. А ты, верно, захочешь знать, что мы здесь делаем и сколько пробудем. На это вот мой ответ. Мы здесь ничего не делаем и не будем делать. Сколько же время это приятное занятие продолжаться будет, не многим знать. Но, кажись, довольно долго!
Кто же вам велит продолжать "эту гнусную стоянку", возразишь ты? Кто, - не знаю; но, верно, ни Юлий Цезарь, ни Макиавелли, ни даже Жомини. Ты знаешь, что я книги этих трех мужей имею с собой, и вот что я в них читал.
"Первое правило в политике и в военном деле, - есть усугубить все возможные усилия, и употребить главные средства для достижения главной цели".
Что же в этой войне наша главная цель?
Отказавшись от всяких территориальных приобретений и завоеваний, мы не имеем и не можем иметь другой цели, как "решительными действиями доказать Порте ничтожность её сопротивления", и так принудить ее, в скорейшем времени, просить "мира, на объявленных нами условиях".
Наши действия соответствуют ли этим предначертаниям? Ни под каким видом, говорят Цезарь, Макиавелли и Жомини.
Мы до этих пор, сказали они мне, вместо того, чтобы сосредоточить главные силы на пункты, главные "к достижению главной цели", раздробились для достижения второстепенных. Этим, мы ослабили, назначенные к решительным действиям войска, обрекли их бездействию, и, что более значит, мы потеряли дорогое время.
Мы, продолжают мои авторы, лишились 7-го корпуса, чтоб брать Браилов; содействия флота, чтоб взять Анапу, и теперь, пока эти крепости осаждаются, "ждем у моря погоды".
Мы уверены, что "Браилов и Анапа должны пасть": Браилов, потому что, намерение наше, для "спокойствия княжеств, оттеснить турок от левого берега Дуная; Анапа, потому, что для усмирения черкесов, необходимо согнать турок с этого места". Но это - второстепенные цели, которым не нужно было подчинять военный действия, ибо достижением главной цели и второстепенные достигнулись бы.
Чтобы взять Браилов и Анапу, мы проводим драгоценное время в бездействии, а когда их возьмём, узнаем, что "они никакой общей важности не имеют". Падение этих крепостей, не устрашит Порту и не принудит ее к миру. Нам же, занятие этих пунктов, совершенно, бесполезно, будет для дальнейших действий.
Чтобы принудить Порту к миру, нужно перейти Балканские горы и явиться с войском перед Царьградом или же в Адрианополем. Чтобы перейти через горы, нужно иметь по сю сторону опорные пункты. Эти опорные пункты суть Силистрия на правом и, Варна на левом фланге.
Итак, нам, при открытии действий, следовало, оставив несколько батальонов для наблюдения Браилова, с 7-м корпусом двинуться к Силистрии, для осады этой крепости. 3-й же, с флотом бросить к Варне для овладения и этой крепостью. 6-й же корпус, размещен около Янибазара (?), достаточный был бы, для наблюдения, турецкого в Шумле, войска.
Теперь эти крепости были бы в наших руках, и мы, усилив только обсервационный корпус под Щумлой, с прибытием гвардии, могли перенести театра войны за горы и заключить мир.
Какое будет положение наше, после падения Браилова и Анапы? Необходимо и тогда нам будет, для дальнейших действий, завладеть Варной и Силистрией, и мы их возьмем; но напрасно истраченное время воротить нельзя; приближением ненастного времени нам невозможно будет предпринять дальнейшие действия.
Мы принуждены будем сделать в будущем году новый поход, чтобы окончить воину.
Вот, любезный друг, горькая правда, которую мне шепчут между собой Юлий Цезарь, Макиавелли и Жомини. Но это тихомолком, и ты, не порадуй немцев этими рассуждениями. Чтобы их позабавить, скажи им, что мы взяли крепости Тулчу, Мачин, Гирсов, Кюстенджи и прочая и прочая. Но, между нами, это "трын-трава". Это, как говорят французы: "каша для кошек".
Для забавы расскажу я тебе, что вчера на учении конно-егерской дивизии, Государь (Николай Павлович), увидав Антон Антоновича, которого он зовет "генерал Фонтон", и графа Матушевича (Адам Фаддевич), верхами перед фронтом, внезапно скомандовал: "марш-марш!". Дипломатам пришлось туго. Добрые лошадёнки их вывезли из беды.
Вот все, что тебе могу сказать. Жму тебе руку.
Карасу 7/19 июня 1828 г.
Горькая весть, любезный друг, Браилов штурмовали, но штурм отбит! Много наших пало. Между ними два храбрых генерала, Вольф и Тимрот. Какими судьбами это случилось, наверное, не узнаешь. Рассказывают, что "штурмовые колонны, бросились вперед, сейчас, после вспышки мин и не имея времени удостовериться в действии оных.
Наши нашли эскарп и контр-эскарп почти в целости, но, несмотря на то, что не имея штурмовых лестниц, они не хотели отказаться от предприятия. Под сильным ружейным и картечным огнём они бодрствовали влезть и без бреша на стены. Напрасно били к отбою. Даже старик Войнов, корпусный командир, не хотел слушаться. Его, наконец, солдаты, так сказать силой, от стен оттащили".
Вот что рассказывают, и это верно так, но зачем эта непредусмотрительность? Зачем спешить? Я тебе скажу причину этого. Всему виновата, осаждающая нас в нашем собственном лагере, Европа. Она "расселась как в театре, заняла первые места, да корми да развесели их". Хорошо бы им оказать русским присловием: "Постой-ка пруссак, дай вынуть тесак".
Одно меня утешает! Антон Антонович (Фонтон), который турок знает, утверждает, что "нового кровопролития не нужно будет. Басурмане, дав раз успешный отпор, считают, что они исполнили долг свой перед Магометом и покорятся судьбе". Полагать надобно, что через два или три дня, когда брешь прочищен будет, они поспешат крепость сдать. Дай Бог, по устам Антона Антоновича мед пить.
Весь твой.
Постскриптум. Я письмо раскрываю, чтобы порадовать тебя известием сдачи Браилова по капитуляции. Гарнизон положил ружье, но отпускается в Силистрию. В крепости было 275 орудий, и значительное количество амуниции.
Тронемся ли мы теперь и что предпримем, не могу тебе сказать. Во всяком случае, мы еще несколько дней простоим, чтобы дать 7 корпусу время оправиться, и потом к нам примкнуть, да еще в надежде, что между тем получаться известия о состоянии дел под Анапой.
Впрочем, не могу тебе скрыть, что я здесь "в высших слоях, замечаю некоторое неудовольствие и нерешимость". Ты знаешь царедворцев. Их расположение духа всегда подчиняется высшему. Эти неудовольствие и нерешимость имеют различные причины.
В Петербурге думали "делать войну без кровопролития; надеялись, что дело кончится так называемой военной прогулкой, какой был австрийский поход, в Италии, или же французский в Испании". Но там крепостей не было, где же таковая нашлась, как Трокадеро у Кадикса, там, и сопротивление началось.
Как бы то ни было, Браиловский штурм, упорная защита Анапы, бодрствование турок под Журжей и Видином, разочаровали нас. Убедились теперь, что "яичницу без битых яиц делать нельзя".
Также начинает всем проясняться, что прогулка наша продолжится долее чаянья, но не хотят, еще признать естественных причин этого замедления. Я тебе их, в предыдущем письме объяснил. "Всякому свое", говорил Фридрих Великий; по нашему: "кашу заварили, извольте ка хлебать".
Не вижу я, однако же, непременной надобности "эту кашу в Карасу хлебать". Можно бы и получше и поздоровее место приискать.
Ты знаешь, какой я приверженец стратегии. Но в пустой степи, где не только нет неприятелей, но ни живой души, кроме гусей, которых я почитаю оттого, что рни спасли Капитоль, но, которые не опасные враги, в таком краю и "концы в воду". Тут стратегия кончается.
Прощай.
Карасу, 22/4 июля 1828 г.
"Сестра Аннушка не видишь ли кого?". Вот приветствие, которым мы встречались в лагере с тех пор, что я тебя писал. Взята ли Анапа? Когда прибудет флот? Вот что нас всех занимало. Наконец мы узнали, что 11/23 числа июня крепость Анапа сдалась, безусловно. Флот, однако же, не так скоро прибудет, ибо надобно Анапу опять в оборонительное состояние привести, и потом орудия опять с берега на корабли перетащить.
Итак, по неимению военных занятий, мы политикой занимаемся. Я пособляю созидать новое королевство Греческое, то есть переписываю замечательную записку, написанную графом Матушевичем. Вот "человек редких дарований. Он на все руки! Верховая езда, охота, стрельба, обеды, игра, и редакция, это ему все одно. Начнет этим и кончит тем, как и когда угодно. На все готов, а прибыль из этого какая!".
В сравнение с другими сословиями, участь дипломатов, право, вовсе не завидна! Военный "отличается", с опасностью жизни, но зато слава тут же награждает его! Другие сословия, как, например, ораторы, судьи, законодатели, ученые, писатели, поэты, даже актеры, певцы, и танцоры находят, при некоторой знаменитости, "уголок свой в Вальхалле потомства".
Одним дипломатам это не суждено. Вестфальский трактат (1648), факт знаменитый. Он установил начало политического равновесия, и что более значит, начало религиозной терпимости в Европе. Кто же знает, спрашиваю тебя, имена дипломатов подписавших, трактат этот?
И, участвующие в таких же, общих важных событиях, члены нашего сословия суть наисчастливейшие. Такие, например, как граф Матушевич. Он писал в своей службе более, нежели известные полиграфы в своей жизни. Притом он писал мастерски, обдуманно и красно. Он имел еще дар делать бесчисленные вариации на одну тему. Теперь он создает будущее Греческое государство, словно так, "как другой блин испечет".
И что же? Творения и имя его останутся неизвестными. Они похоронены будут в запыленных архивах, и будут служить наслаждением потомственным крысам.
Нет, любезный. Если у меня сын будет, то я ему посоветую сделаться певцом, каким-нибудь. Поверь мне, приятнее, припеваючи, выигрывать сто тысяч франков в год, как достигнуть посланничества, чтобы получать 60 тысяч, а израсходовать 120!
Но воротимся к Греции. Наш кабинет предлагает дать Греции плотные, экономическим, политическим и стратегическим нуждам нового Государства, соответствующие границы. Вряд ли, однако, на то Англия согласится. Сначала публичное лаянье "Джон-Булья", так называемое "общее мнение", было довольно склонно "к восстанию эллинов".
Но с тех пор как Канарис, Миаулис (Андреас) и другие удалые моряки доказали, что "грекам море по колено", то англичане начали опасаться развития этих соперников в Средиземном море. Итак, стараются по возможности, не только стеснить границы нового государства, но даже "ограничить его независимость, подвергая его верховной власти Султана".
Но, дай Бог, нам мир заключить и мы этого не допустим. Хотя и по Лондонскому трактату не имеем права, без соучастия наших двух союзников, односторонним договором с Турцией, установить судьбу Греции, но всё-таки, мы это, при благоприятных обстоятельствах, не упустим. Будет тогда, что будет. Ответ наш "в дулах наших пушек". Будь мы победителями и все повинуются.
Пока, в Греции, тремя державами водворен президентом граф Каподистрия. Какая участь этого мужа! Что значит напряжение всех умственных сил к достижению одной цели! У меня есть письма его, писанные к отцу моему в 1812 году. Они любопытны. Я когда-нибудь их сыщу и передам их тебе. Ты увидишь из них, чем он начал и до чего дошел.
На западе упрекают Каподистрию, что он русский в Греции, то есть, что он в Греции действует в пользу России. Я, напротив, того мнения, что Каподистрия всегда был греком в России, то есть пользовался своим влиянием, чтобы силы России употребить в пользу Греции. В Грецию назначен теперь поверенным в делах при председателе, граф Булгарис, тоже грек. Он умный, образованный, дельный и ловкий дипломат.
Он прекрасным и полезным представителем был в Испании и был бы таковым во всяком другом Государстве. Но, спрошу тебя, зачем грека в Грецию посылать?
У нас есть другой пример в этом отношении. Как не велики достоинства графа Поццо ди Борго (Карл Осипович), посла нашего в Париже, нет сомнения, однако же, что французское его происхождение подает повод к разным толкам! Не странно ли, в самом деле, видеть представителем России в Париже, мужа, которого, несколько раз уже, при переменах французских министерств, прочили будущим французскими министром иностранных дел.
Одно еще, мне более и более показывается необходимым для нашей дипломации, это чтобы представители наши знали Россию, чтобы были напитаны русским духом, словом, чтобы они умели по-русски думать и писать.
В старые времена и до Екатерины донесения политические писались по-русски! В нынешнее же время это почти невозможно!
Вот тебе пример, которого я был невинной жертвой.
Надобно было главнокомандующему в Азии, графу Паскевичу, дать общий обзор политических наших сношений, по случаю разрыва с Портой. Граф Нессельроде имел благую мысль, эту депешу приказать написать по-русски. Поручено это было любезному и достойному редактору Аполлинарию Петровичу Бутеневу. Он написал депешу, и я ее переписал к докладу, по обыкновению.
Но, прочитав оную, Аполлинарий Петрович не остался довольным! Он ее переделал, я же во второй раз переписал. Прочитал Бутенев, опять "не по-нутру". Чего-то не достаёт! Что-то не клеится! Он попросил находящегося в лагере статс-секретаря Дашкова (Дмитрий Васильевич) пересмотреть.
Дашков, так тебе известно, мастер в этом деле. Он знает язык основательно, и пишет превосходно. Его слог твёрдый, ясный и изящный, выборный и щегольский. Не будь статс-секретарём, он был бы славным писателем. Он друг Бутеневу. Стали они вместе перебирать депешу.
Не тут то было! Это не нравилось. Другое не так изъясняло мысль. Они беспощадно перечеркивали и переделывали несчастную депешу, а я все сызнова ее переписывал. Наконец "с родомучительными трудами", депеша произведена была на свет, и подписана и отправлена! Отчего это? Причина весьма естественная!
Мы по-французски натерли себе руку. Мы привыкли условные речения писать условленными словами. Мы имеем целый лексикон слов, слогов и речений, которые имеют принятое всеми значение. Во французской дипломатической фразе, прочти первые слова, и ты уже всю знаешь, не читая.
Захочешь же эту фразу написать по-русски, тут и не клеится. Отчего это? Говорят русский язык не приспособлен дипломатическому духу. Не правда! Наша дипломация не приспособлена русскому духу.
Да признаться, к чему эти все речения? Кого ими обманешь? Уже давно не верят уверениям. Ей Богу, любезный. Станем по-русски писать донесения или послания наши, чтобы вместо депеши употребить русское слово! От этого возникнет переворот, не только материальный, но моральный в нашей политике. В этом беды нет!
Русская политика будет тогда коротка и ясна. Она будет политика без фраз, я же не найдусь в необходимости один и тот же высокопарный вздор 8 раз сряду переписывать. Но входить фельдъегерь.
- Что вам угодно?
- Великий Государь, Вас просят, кушать чай.
- Сейчас буду.
Как кстати. Словно конец монолог-хвастуна. И мои воздушные замки, этим чаем, расстроены. Когда-нибудь, они, всё-таки сбудутся. Теперь же прощай, ибо любезные начальники точно к чаю ждут меня.
Бог с тобой.