Продолжение воспоминаний Феликса Петровича Фонтона с обращением к Сергею Ивановичу Кривцову
Одесса, 13 апреля 1828 г.
Благополучно прибыл я сюда и занимаюсь покупкой лошадей, хомутов, сёдел и другой рухляди, нужной для похода, не забывая неизбежного, неуклюжего погребца (здесь дорожный сундучок с напитками и съестными припасами). Но это вещь "народная" и всеобщего употребления, как квас и сбитень! Да и как "великороссийская телега и бревенчатая дорога"!
Вот "народные выдумки". Слуга покорный! Особливо когда одна сопряжена с другой. Вот мучение! Если б оно было известно Данте, оно верно занимало бы не последнее место я его "Аду".
В ста верстах от С.-Петербурга, уже санной дороги не было, и я мог вполне наслаждаться всеми прелестями этих выдумок. К счастью Антон Антонович (Фонтон) решился ночевать в Великих Луках, и я мог прийти в себя. Я в своем невежестве полагал, что Великие Луки, город, не имеющий ничего замечательного, кроме грязной улицы, рва, шлагбаума и известного часового внутренней стражи.
Я имел случай выйти из своего невежества и убедиться, что Великие Луки, точно знамениты. Мы там встретили барона Моренгейма (Павел Осипович), состоящего при Великом Князе Константине Павловиче в Варшаве в качестве "рейс-эфенди", он едет в Петербург, кажется, чтоб объясниться касательно не содействия в войне (здесь русско-турецкой) польских войск.
Их главнокомандующий этого не желает. Не понимаю! Если так, на что это войско? Где его лучше употребить, как не против общих вековых врагов? Как бы то ни было, барон Моренгейм нам при этом случае объяснил "знаменитость Великих Лук". Он это хорошо знает, ибо состоял при посольстве нашем в Испании, где Великие Луки именно славятся! И вот почему.
В этом городе заключен и подписан в 1812 году "наступательный и оборонительный договор между Россией и испанскими народными представительными кортесами".
Римское присловие говорит: "Времена меняются, и мы меняемся в них". 1812 год не похож был на 1823. Итак, в сем последнем, в собранном в Вероне конгрессе, поручено было Франции "военной силой, действовать против тех же испанских народных кортесов". По этому случаю барон Моренгейм рассказал нам забавную шутку Великого Князя Константина Павловича.
Возвращаясь из Вероны, Император Александр Павлович проезжал через Варшаву и остановился у брата в Бельведерском дворце. После обеда Великий Князь, позвал истопника, отставного солдата лейб-гвардии Конного полка, чтоб затопить камин. Вдруг, пока тот разводил огонь, Великий Князь спрашивает у него:
- Еремей, скажи-ка Государю, какое по твоему мнению самое лучше правление?
Еремей, вытянувшись и прижав руки по швам, отвечал немедленно:
- Самое лучше правление, Ваше Императорское Величество, это "правление испанских народных представительных кортесов".
- Что за вздор ты толкуешь, - возразил Император? - Это почему?
Еремей немного смешался, но Константин Павлович мигнул ему и он продолжал:
- От того, Ваше Императорское Величество, что это правительство признано и одобрено Вашим Величеством ратификацией заключённого в Великих Луках с испанскими представительными кортесами оборонительного и наступательного договора.
Теперь, любезный друг, ты понимаешь "знаменитость Великих Лук".
По дороге мы встречали частые команды выступивших уже из Петербурга гвардейских войск. На всякой станции, кроме почтовых, были пригнаны обывательские лошади, иногда числом до 200. Не менее того, кто был не с курьерской подорожной, или не по Высочайшему повелению ехал, тот был уверен не получить лошадей.
В этот раз, это, понять можно. Но такое случается и в обыкновенное время. Я, в 1818 году, следуя из Петербурга в Швейцарию, был свидетелем преуморительного случая. На одной станции, вошли мы напиться чаю в комнату станционного смотрителя, и видим там, лежащего на постели смотрителя, офицера, по мундиру иностранца.
Мы поклонились ему, но он удовольствовался только никнуть головой, не приподнимаясь. Скоро смотритель принес чай, и как поданы были три чашки, то мы нужным почли спросить лежащего офицера, "не угодно ли ему тоже чаю".
- Покорно вас благодарю, - отвечал он нам тогда, - и при этом случае прошу извинения за мою невежливость! Но на это есть важная причина. Я послан в Россию Гессенским правительством, чтобы "разведать, не остались ли после войны пленные, и их возвратить на родину".
На этот предмет я снабжен письмами от министра иностранных дел, от военного министра, от главноуправляющего почтами, и от С.-Петербургского почт-директора Булгакова, да еще от других важных особ. Вот кипа этих писем. Не менее того, я иногда, не более двух станций, в день делаю. Лошадей "нет как нет". Этак я двести лет проезжу, не окончив поручение.
Но трехлетней опытностью я, наконец, напал на прекрасное средство. Приехав на станцию, я сразу стараюсь отгадать, какое место станционный смотритель предпочитает. Я сейчас же занимаю это место, и не встаю с оного, пока лошадей не запрягут.
На этой станции, - продолжал чудак, - я очень хорошо заметил, что смотрителю хочется лечь на постель, и я с неё не встану, пока лошади не будут готовы. И в самом деле, мы еще не кончили чай пить, как офицер отправился, а смотритель же сейчас на его место лег.
Напрасно, однако же, в этом винят одних смотрителей. Главная причина этому есть состояние дорог. Это не шутка. Это с нами случилось на одной станции Черниговской губернии, куда мы в 10 часов утра прибыли, чтобы телегу мою починить. На это нужно было часа два; Антон Антонович не хотел меня ждать, и отправился вперед, говоря, что "на другой станции обедать будет и даст мне возможность себя догнать".
Починка продолжалась долее, нежели полагали, да кроме сего, на беду станционный смотритель, объявил мне, что "по неимению почтовых, приказал запрячь обывательских, и просил позволить не везти меня по большому тракту, по которому он утверждал, что обывательские не вывезут, но по дольшей, но удобнейшей проселочной дороге".
Кругу было двадцать с лишним верст. Но делать нечего, согласился. Ездил ли ты с обывательскими лошадьми? Их было восемь в моей повозке. Но какая лошади, и какая упряжь! Одна лошадь станет, другая брыкается. На перекрестах, одна в одно направление, другая в другое. Тут постромка, тут шлейка лопнет, или бич пропадет. От крику и трудов бедные мужички охрипли и устали. "Бог с ними", думал я, и спокойно повиновался судьбе, не надеясь уже застать Антона, Антоновича. Приехали мы на станцию, как уже стемнело. Спрашиваю у станционного смотрителя: "проезжал ли генерал Фонтон?".
- Давно-с уже проехал.
- Заказывал он для меня обед?
- Никак нет-с. Они с семейством изволили кушать и отправились.
- Как с семейством? Он вдовец. Разве дорогой женился? Вы ошибаетесь. Позвольте книжку.
Пробежал я книжку, и лоскутки, на которых смотрители иногда пишут имена проезжающих; нигде Антон Антонович не значится.
Конец был тот, что я заказал обед. Антон Антонович только в 10 часов вечера прибыл, он 12 часов употребил, чтобы проехать 17 верст; да и то с помощью призванных из ближайших селений мужиков с волами, которые едва успевали легкую коляску из беспрестанных бездонных пропастей вытаскивать.
Вот тебе, что значат дороги. Но за то к Царскому проезду все прекрасно будет. У нас потемкинская система и его "умственные города и замки" еще все в чести.
Я в какой-то газете читал, что в Соединенных Штатах намерены устроить новые дороги, на которых употреблять будут новые паровозы. У нас, кажется, железа вдоволь. Да, наконец, лучше, даже из Англии заимствоваться оным, чтобы спасти нас от бревенчатых дорог, и от грязи, которую Наполеон справедливо назвал "пятым элементом".
С тех пор, что я Одессу не видел, город увеличился, украсился, и разбогател. Этим он обязан голоду в Европе в 1817 и 1818 годах и огромному тогда вывозу хлеба. Читал я об этом статистическую записку. И тут опять можно было видеть, что значит недостаток путей сообщения. В этих годах хлеб стоил в Одессе 75 рублей, а в Красноярске один рубль.
У нас в России производится, как говорят, 50 миллионов четвертей хлеба, свыше внутренней потребности. Были бы сообщения, мы бы могли всю Европу нашим хлебом кормить. Со временем это будет. Но когда?
Одесса нынешним цветущим своим состоянием обязана генерал губернатору графу Воронцову (Михаил Семенович). Он также открыл, можно сказать, "южный берег в Крыму". Это со временем будет райский уголок. Несмотря на это, многие упрекают графу Воронцову его умное и просвещённое направление, упрекая его "в пристрастии к городу Одессе и к южному берегу".
Надобно, однако же, с чего-нибудь начать! Потомство за это ему "спасибо" скажет. Будущее письмо напишу из Кишинёва, где находится Главная Квартира.
Прощай.
Кишинёв, 18 апреля 1828 г.
Не думай любезный друг, что "степь есть гнусная вещь". Она имеет свою прелесть. Это привлекательность беспредельного ясного синего неба, спокойного как океан. Я этой картиной наслаждался, следуя из Киева в Одессу, и из Одессы до Акермана. Этот городок, есть, как полагают, в описании у Геродота. По-молдавски, он называется "czetata alba", что значит "Бялый город". Озеро же здесь называется "Lacul ovidul", "озеро Овидия", ибо полагают, что это было место его изгнания. На правом берегу Днестра степь кончается.
Бессарабию населяют немецкие и булгарские колонисты; но коренное народонаселение принадлежит румынскому племени, которое занимает также часть Трансильвании и Княжества Молдавское и Валашское. Какого рода это племя останется исторической загадкой. По телосложению и лицу они сходны с казаками и южными славянами. Язык, ничто иное, как испорченный латинский язык.
Но ты знаешь, как твердо все славянские племена держатся своей народности. Итак, никак полагать нельзя, что коренные жители, между которыми римские колонии поселились, и которых римляне переиначили, принадлежали к славянскому роду.
Как бы то ни было, ныне этот народ имеет особенный отпечаток; и не могу тебе скрыть, что, глядя на карту меня досада берет, что эти 8 миллионов чуждого славянам племени, поселились здесь, на прелестных скатах Карпатских гор, составляя клин между славянскими племенами и препятствуя их соединению.
Если бы на месте этих румын жили бы сербы или булгары, как просто тогда решался бы "Восточный" или, если ты лучше хочешь, "славянский вопрос". Если Петр Великий, во время своего похода вместо изменника Брынковяну (Константин), равнодушного к уничижению привыкшего народа, нашел бы здесь честных булгар, или доблестных сербов, то успех был бы другой.
Тогда "точка тяжести" нашей русской политики перенеслась бы на юг. Тогда, может быть, не эксцентрический, холодный и гранитный Петербург, но великолепный Киев, сделался бы вторым столичным городом нашего Государства. Тогда, мы тоже не упустили бы, в последовавших территориальных переменах, присоединить к России правый берег реки Сан, населенный настоящим русским племенем.
Но что рассуждать понапрасну! Румыны здесь! Их стереть с лица земли нельзя. И может быть к лучшему. Может быть это "перст Провидения". Россия, имея здесь политические и стратегические пределы, которые, не ослабляясь, переступить не может, находится в выгоднейшем положении, ибо может заступиться за порабощенных турками единоверных и единородных народов, не давая повода к подозрению в ее намерениях.
Желательно, чтоб Европа поняла это и нам не препятствовала. Пора эти народы освободить от уничижённого положения, в котором они находятся. Не знаю, заметил ли ты странную участь народов населяющих здешние страны, даже в отношении их названий. Всё перековеркали.
Правда, что с тех пор славяне прославились. Они показали, что доблесть - есть их первое качество; и что они "рабом зовут того, кто робеет". Да и сербы также под начальством славного Карагеоргия и Милоша Обреновича отомстили туркам за поражения на Косовом поле. Они невольниками не были и не будут.
Не менее того, участь Балканского полуострова, то есть, самого может быть красивого и плодородного края Европы, остается до этих пор бедственной. России тут предстоит немалый труд, чтобы его вывести из "нынешнего хаотичного состояния".
Чтобы тебе дать понятие о том, достаточно указать на состав дипломатической канцелярии, какой она собрана. Считая переводчиков, проводников, кучеров, поваров и прочая, она представляет "миниатюру" Балканского полуострова.
Отгадай на скольких наречиях в канцелярии говорят? Читай: на русском, малороссийском, булгарском, польском, сербском и чешском; на турецком, арабском, персидском, татарском, армянском, грузинском, греческом и старо-греческом, на латинском и итальянском, на французском, немецком, английском, наконец, на венгерском, валашском и молдавском. Итого 22. Согласись, ничего бы нам не помешало "достроить Вавилонскую башню".
Но я слышу шум. Антон Антонович пришел представляться, и препоручил мне в это время привести в порядок это многоязычное скопище; и, кажется, они передрались. Верно, кучер мой, венгерец, опять бушует. Чтоб тебе дать понятие об этом гайдуке, расскажу, что вчера случилось.
Я, в трактире у немецких колонистов, где мы ночевали, об заклад бился, что "он выпьет два ведра пива". Позвал я его; он согласился. Послали за пивом, принесли, ждем, а кучера нет. Пошли искать и привели.
- Что, говорю я ему, - ты струсил, и отказываешься выпить эти два ведра?
- Никак нет-с, - отвечал он. - Я, только, прежде, водой попробовал! Пойдет!
И пошло, как он и сказал!! Ну, если у всех мадьяр такой желудок, немудрено, что "они с Аттилой хотели проглотить весь свет", да и теперь о том еще мыслят, забывая, что их, только четыре с чем-то миллиона. Однако ж прощай. Завтра познакомлюсь с главною Квартирою и напишу тебе.
Весь твой.