Впрочем, в море-то он ещё раз вышел, но уже на «поводке», когда буксир тянул его на металлолом. Списали на иголки. Но перед этим заслуженный пароход медленно умирал у военной стенки Кронштадтского судоремонтного завода (КМОЛЗ).
Вопреки желанию, я не уволился. Взял отпуск, все отгулы и попросил ещё отпуск за свой счёт. Признаться, не уверен был, что дадут, но к моему удивлению, начальник флота подписал заявление. После сдачи дел я радостно свалил на контракт под иностранный флаг, который удачно подвернулся в одной не очень престижной конторе. Но об этом потом.
Вернувшись с контракта, снова уходить в море на полгода желания не было и отдел флота направил меня сменным помощником на догнивавший в Кронштадте «Геолог».
Как и прежде на нём числился минимальный экипаж, а вахту несли всего несколько человек. Сторожили ржавое железо неделю через две. А железо и вправду было ржавое. Когда я вновь поднялся на палубу этого парохода, моему взору предстало ещё более удручающее зрелище. Деревянное покрытие траловой палубы сгнило во многих местах. Металлические палубы не только потеряли красочное покрытие, но ржавчина отслаивалась пластами.
При обследовании судна я обнаружил даже сквозную коррозию палуб и переборок. Кроме того в подводной части корпуса прибавилось цементных ящиков. Если в Новороссийске их было всего два, то теперь я насчитал пять.
Конечно, с таким корпусом ни о каком море не могло быть и речи. Реанимировать смертельно больной пароход мог только капитальный ремонт. Но на это у конторы не было средств, да и целесообразность отпала. Ремонтировать и наполнять пустые лаборатории научной аппаратурой было бы дороже, чем купить новый пароход. Да и возраст судна весьма преклонен. Все ждали списания и отправки на металлолом. Вот этим я и занимался почти всю зиму. Фактически каждую третью неделю я на судне был капитаном, ибо начальства надо мной не было.
Ну и не трудно понять, что сидеть на мизерном окладе нам не улыбалось, а посему мы быстро нашли общий язык с механиком и вполне легально (подробности опускаю) изымали цветной металл, оставшийся после предыдущих разграблений. Впрочем, тем же самым занимались и другие смены сторожей.
А мы и были фактически сторожами. Сторожили груду ржавого железа на плаву, ибо никаких ремонтных работ на борту не велось. Механизмы, в большинстве своём, не работали. Топлива и других запасов не было. Все годные запчасти поснимали для других пароходов. У нас даже отопление не работало. От берегового питания работали несколько тепловых пушек и пара погружных насосов, которые не дали окончательно замёрзнуть зимой и утонуть. Работала ещё камбузная плита и пара холодильников. Повариха приходила, готовила на сутки и уходила. Так и жили.
Надо сказать, неплохо жили, спокойно и сытно. После каторжной пахоты на контракте такая работа казалась санаторием. А в «родном» Кронштадте было чем заняться и куда сходить в гости. Так что я не скучал.
А весной, одним погожим деньком, пришёл немецкий морской буксир. Зацепил «за ноздрю» нашего доходягу «Геолога» и поволок «на иголки».
Признаюсь честно, грустно было провожать в последний путь пароход, на котором я прошёл немало тысяч миль, выдержал много штормов и точно съел на нём пуд соли.
За долгие годы работы в море я стал воспринимать свои пароходы, как живых добрых друзей, а потому видеть их гибель всегда очень грустно.
Думаю, у многих моряков схожие чувства.
Пишите. Всегда рад вашим комментариям.
Пока.