В первый момент, узнав о состоянии Самохвалова, Герман Львович всерьез растерялся, словно нарушился некий сценарий, и теперь надо было действовать, что называется, с чистого листа, потому что никак и ни с кем не обговаривал подобную ситуацию заранее. До сего момента ему казалось, что его не самая привлекательная роль в этом деле вот-вот должна была закончиться, что, еще немного, и он мог бы с легкой душой доложить губернскому начальству об окончании своей миссии, от которой, признаваясь самому себе, устал до невозможности. И усталость эта была не физической, а иного рода. Она относилась к той непонятной усталости, которую не сразу замечаешь, даже не догадываешься, что она вовсю живет в тебе. Сперва она закреплялась в душе вместе с иными качествами, а потом, разрастаясь, подобно наглому кукушонку, попавшему в чужое гнездо, выталкивала всё и вся, не оставляя места ничему иному – только себе, любимой.
Что-то похожее происходило с Шастиным в последний месяц, когда его направили в Княжское карьероуправление с конкретной целью: накопать компромат на основного акционера карьеров, несмотря даже на то, что он является главным муниципалом в Княжске. Когда же такой компромат будет найден (в том, что это произойдет, никто и не сомневался), то надо будет грамотно подвести этого муниципала под какое-нибудь подсудное действие, и тогда ему ничего не останется, как добровольно от всего отказаться, а взамен получить самое главное – свободу. Разве это мало при такой короткой жизни, которая и без того быстротечна в нынешнее беспокойное время?!
Вы читаете продолжение. Начало здесь
К моменту командировки в Княжск Шастина снабдили своеобразной объективкой на Антона Тимофеевича, в которой было отражено, когда и сколько он получил акций, какую имеет недвижимость, когда и какие приобретал машины, на кого из членов семьи они оформлены. В этом кондуите было отражено даже то, что нынешний управляющий карьерами Нистратов состоит в родстве с объектом разработки. По содержанию записей, по терминологии Шастин сразу понял, что составляли этот негласный документ весьма сведущие люди, имевшие свободный доступ к любой интересующей информации. Всё это так, но составители досье на Самохвалова работали по-особенному – этого не скрыть, и Шастин вполне понимал роль, которую расписали ему – налоговику из дальнего глухого района на востоке губернии, где даже Княжск выглядит столичным городом.
Еще полгода назад он посчитал свалившимся счастьем приглашение на работу в губернию. Тогда оно показалось подарком с небес, но Шастин был немолод и давно усвоил, что бесплатных подарков не бывает, хотя давно ждал подобного предложения, потому что последние двенадцать лет исправно работал на своего негласного шефа из губернии. За эти годы узнал Ивана Ивановича, можно сказать, досконально. Слово он свое всегда выполнял, но только перед тем, кто ему был нужен. На территории района, где работал Шастин, Иван Иванович Кузьмичёв держал два деревообрабатывающих цеха со всем комплексом оборудования и широким ассортиментом деревяшек, как они называли вагонку, брус и прочие изделия из хвойных пород, которых пока в тамошних районах хватит на долгие годы, если, конечно, других не подпускать. Они и не подпускали. Поэтому собственное производство с каждым годом расширялось, и не последнюю роль в этом играло ведомство Шастина, помогавшее своими незрячими при необходимости глазами процветанию цехов.
Губернский человек это ценил, и, как всякий настоящий хозяин, всегда стремился развивать производство, не ограничиваясь деревяшками. Поэтому, постепенно расширяя круг губернских знакомств, бывая в разных дружеских компаниях, он расчетливо заводил новые. Особенно это хорошо получалось, когда приезжал на охоту в Княжск. От тамошнего человека по фамилии Самохвалов многое узнал о карьерах, о соседнем цементном заводе, а как узнал, то в уме родилась хорошая рокировочка: прибрать к рукам карьеры, а на место хлебосольного Антона Тимофеевича посадить Шастина. Так сказать: на княжение в Княжске! Однажды мелькнув, эта забавная тавтология задержалась, надолго застряла в голове, и теперь, чтобы ни делал Иван Иванович, всё делал, исходя из своего многоходового замысла. Когда же всё сложилось, он вызвал Шастина и за обедом в ресторане прямо сказал:
– Пора тебе, Герман Львович в губернскую столицу перебираться, иначе совсем ты закиснешь в тамошних лесах!
– А деревяшки на кого оставить?!
– Можешь ли ты на кого-то положиться, чтобы наше общее дело не загубил?
– Вы же знаете о моем заме… Надежный мужик, шалить не будет!
– Вот и хорошо. А если вдруг начнет шалить, то мы ему узду накинем. Строгую! Так и скажи ему!
В тот раз Кузьмичёв не объяснил, в чем будет заключаться намечающаяся работа, лишь сказал, что она будет профильной. И слово свое держал. Через два месяца Шастина действительно перевели в Елань и назначили начальником отдела в губернскую налоговую инспекцию, обеспечили служебным автотранспортом. Как особо ценному специалисту, распоряжением губернатора выделили квартиру для его немаленькой семьи. Еще тогда Шастин понял, что всё это неспроста, что приглашение придется отрабатывать, но как, каким способом – было неясно. Но прояснилось, когда Шастина вызвал непосредственный начальник и поставил конкретную задачу: силами вверенного отдела провести комплексную проверку Княжского карьероуправления! А звонок Ивана Ивановича, который попросил после работы приехать к нему на дачу, всё прояснил. Там-то Шастин окончательно понял и причину своего перевода в Елань, и теперешнее задание. Особенно, когда Кузьмичёв прямо сказал, плеснув виски в стакан Шастину:
– Никому не могу доверить это дело, только тебе, дорогой Герман Львович! К тому же должок теперь за тобой, а долги принято отдавать. Или отрабатывать!
– Нет проблем! – легко и охотно, уловив тон покровителя, отозвался Шастин, а про себя, иронизируя и издеваясь над самим собой, трижды послушно гавкнул, принимая команду: «Гав, гав, гав!»
– Вот и прекрасно! Выполнишь – получишь продвижение по службе. В скором времени мы будем менять зама в вашем управлении, так что у тебя есть прекрасная перспектива!
Все эти воспоминания и рассуждения мелькали в голове Германа Львовича, когда, сдав Самохвалова в больницу, он позвонил Ивану Ивановичу, объяснил суть происшествия, и сразу услышал грозное приказание:
– Немедленно ко мне!
В Елани, на площади Согласия, Герман Львович расстался с двумя сопровождавшими и вскоре остановился у главного подъезда старинного особняка, где размещалась губернская администрация. Герман Львович торопливо пробежал мимо дежурного милиционера, поднялся на третий этаж и постучал в высокую дверь знакомого кабинета. Хотя на стук никто не ответил, но Шастин и не ожидал приглашения; секретарь Кузьмичёва наверняка отправилась домой, а ее хозяин, конечно же, не будет дежурить у двери приемной. Миновав «предбанник» и слегка стукнув в дверь, Шастин заглянул в кабинет Кузьмичёва, тот поманил:
– Заходи, не торчи под дверью.
Герман Львович положил на стол целлофановый пакет и папку с бумагами.
– Что это? – спросил Кузьмичёв и отодвинулся от предметов, будто они были радиоактивными.
– В пакете пятьдесят тонн баксов от нашего друга, а в папке протокол его задержания.
– Ну и зачем ты мне это приволок?!
– Не домой же к себе везти, и не в прокуратуру, где сразу за это ухватятся!
– Поменьше… – Кузьмичёв показал на собственный язык и потрепал им: мол, не болтай лишнего. – Что с нашим другом приключилось?
– Слабаком оказался. Сознание в машине потерял. Сердечный приступ.
– Откачали?
– Больница близко была. Врач сказал, что вовремя привезли.
– Как немного оклемается, продолжай с ним работу по полной программе. Теперь ему и деваться некуда, когда жизнь была на волоске, а за жизнь ведь каждая букашка цепляется! А сейчас езжай домой и отоспись хорошенько, а то у тебя глаза, как у рака вареного! – По-отечески сказал Кузьмичёв и подал руку Герману Львовичу. Когда тот повернулся, чтобы уйти, остановил: – Погоди! А это кому? – И указал на пакет и папку. – Как принес, так и забирай. Мне такого богатства не надо. Верни его нашему другу, если, конечно, будет хорошо вести себя. Пригодится на лечение.
Самохвалов по-настоящему пришел в себя лишь под утро. Только тогда понял, что находится в больничной палате, что лежит на высокой кровати, и к носу тянутся две пластиковые трубки, а на левой руке изогнулась такая же трубка от капельницы. Он в какой-то момент даже засмотрелся на бесконечный водопад капель, вытянувшихся почти в струйку, а о боли в груди вспомнил только тогда, когда слегка шевелился, меняя положение. Почему-то именно в этот момент захотелось узнать, как он попал сюда, знает ли об этом Оля? Чем больше было вопросов, тем меньше оставалось сил, чтобы позвать кого-нибудь, спросить обо всем, что в эти минуты волновало, но не оказалось рядом такого человека, и незаметно он опять впал в забытье... Открыл глаза, когда за окном вполне рассвело, а в углу окна сверкало солнце. Трубок в носу уже не было, но игла капельницы, прихваченная пластырем, по-прежнему висела на руке. Но не это удивило или обрадовало, а фигура женщины в халате салатного цвета, вполоборота повернутая к стеклянному столику. Не видя лица женщины, он заметил, как она ловко что-то перекладывала на столике, совсем не обращая на него внимания.
– Вы кто? – спросил Самохвалов и не узнал своего голоса, показавшимся до неузнаваемости слабым и сиплым.
– Проснулись, Антон Тимофеевич?! – повернулась женщина. – Я – дежурная медсестра.
– Где я? Что со мной?
– Вы в 1-й Княжской больнице. Ничего страшного с вами не случилось. Небольшой сердечный приступ на фоне накопившейся усталости.
– Дома знают?
– Да… Вечером приходила ваша супруга, но будить вас не стали.
Лишь по истечению пятых суток его перевели из реанимации в палату, где началась новая жизнь, и он начал постоянно встречаться с Ольгой Сергеевной, у которой теперь была в распоряжении служебная машина мужа. А главное – увидел пришедшую навестить Ладу. Собиралась она к нему, правда, без особенного энтузиазма, хотя и не настраивала себя ни на что плохое. Отца действительно хотелось увидеть, сказать теплые слова, помочь своим присутствием. Ведь она еще сама не до конца выздоровела, не могла резко повернуться, да и походка далека от прежней: почему-то, как ни старалась держаться прямо, а всё равно пока ходила одним плечом вперед, отчего вид ее, особенно издали, казался угрожающим.
И все-таки сегодня Лада стала иная. И произошло это полчаса назад, когда она побывала у гинеколога, и врач подтвердила ее догадки, сказав, что она беременна, даже примерный срок назвала: четыре-пять недель. И от ее слов, оттого что догадки превратились в реальность, Лада забыла о собственных болячках.
С этим настроением и появилась у отца, заранее договорившись с матерью, чтобы и она в этот момент находилась у него. Лада совершенно не знала, о чем говорить наедине с больным отцом, как вести себя с ним – она его и больным-то не представляла, потому что никогда прежде не видела его беспомощно лежащим в постели; он даже гриппом никогда не болел.
И вот она перед палатой, и, слегка постучав, услышала возглас: «Да-да…» Заглянула в дверь, а уж мать шагнула навстречу.
– Проходи, дочка! – Ольга Сергеевна услужливо подала табуретку.
Лада положила на прикроватную тумбочку цветы, подошла к Антону Тимофеевичу, поцеловала в щеку и тихо, почти испуганно сказала, едва узнав в бледном, осунувшемся человеке отца:
– Здравствуй, пап! Как ты тут?
Прежде чем ответить, Самохвалов во все глаза рассмотрел дочь, словно не видел ее давным-давно, а потом, спохватившись, указал на табуретку:
– Присядь… У меня дела на поправку идут, а как у тебя? Сама дошла?
– Твой Максим довез…
– Вот и хорошо… – Самохвалов замолчал, потянулся к руке дочери и осторожно взял, словно хотел почувствовать ее тепло.
Продолжая держать руку, Антон Тимофеевич закрыл глаза, а когда открыл их, то они оказались полными слез, а губы непроизвольно скривились в горестной гримасе.
– Прости меня! – не сразу сказал Самохвалов и, внимательно посмотрев на дочь, свободной рукой смахнул слезы.
– Пап, ты о чем? – перепугалась Лада и глянула на мать, мывшую посуду.
– Ты знаешь, о чем…
– Ладно, пап! Это давно проехали – вперед надо смотреть.
К ним подошла Ольга Сергеевна, заметив покрасневшие глаза мужа, спросила, не поняв причину его слез:
– Ты чего это, отец, расквасился-то?! Ты это прекращай! Не девица красная!
Когда, расцеловавшись на прощание с отцом, Лада собралась уходить, Ольга Сергеевна вышла из палаты вместе с ней, тихо спросила:
– Была у врача? – И, увидев кивок дочери, уточнила: – Подтвердилось?
– Да, мам! Я же не шутила!
– Ну, ладно… – неопределенно сказала Ольга Сергеевна. – Иди домой.
Долгожданный, но и неожиданный визит дочери заставил Антона Тимофеевича по-иному посмотреть на всё, что происходило в их семье прежде. И трогательная забота Лады, и его слезы смешались в единое родственное чувство, которое стало совершенно иным, чем прежде, хотя формально вроде бы ничего не изменилось.
Он еще более укрепил в себе это новое чувство, когда Ольга Сергеевна рассказала, осторожно заглядывая в глаза, о беременности Лады, о Николае. Говорила осторожно, не зная, как воспримет известие муж эту новость, скрывать которую теперь не имело смысла.
– Так что, дорогой Антон Тимофеевич, скоро станем дедом и бабкой! – повеселела Ольга Сергеевна, поправляя мужу высокую подушку.
– Ну и дай бог! Когда-то это должно было случится.
После ухода жены, Самохвалов так расчувствовался, вспоминая Шишкина, что даже захотел увидеть его поближе, заглянуть в глаза – рассмотреть по-настоящему и пожать руку, сказать, когда остались бы одни: «Прости, брат!». И, подумав так, подумал еще и о том стремительном изменении в собственном сознании, когда человек, на которого еще недавно не мог смотреть, вдруг стал чуть ли не самым дорогим на свете. Вот что жизнь делает, вот как она крутит-вертит людьми!
Самохвалов теперь радовался свалившемуся одиночеству, когда было вдоволь времени на размышления о том, что ждало впереди, потому что история с проверкой, чувствовал он, не закончилась, а лишь по-настоящему начиналась. И это походило на правду, даже если навещавший Нистратов ничего нового не говорил; в такие моменты Самохвалову казалось, что Алексей что-то трусливо умалчивает. Пытаясь представить развитие ситуации, Самохвалов просчитывал разные варианты, и всё более склонялся к тому, что его, в конце концов, оставят в покое, и жизнь будет течь своим чередом. Ведь ребята свое получили, и вполне можно предположить, что теперь они вряд ли будут мелькать перед глазами. Хотя бы до следующей проверки.
Очнулся Самохвалов от тихого голоса дежурной медсестры.
– Антон Тимофеевич, Антон Тимофеевич! – звала она. – К вам посетители!
Самохвалов не сразу сообразил, кто это мог наведаться, потому что Нистратов всегда предупреждал по телефону, Лаврик ни разу носа в больницу не показал, Лада только была. И тут Антон Тимофеевич вспомнил Шастина.
– Пусть заходят, если пришли! – сказал Самохвалов медсестре, и та пропала за широко растворившейся дверью, в проеме которой показался прилизанный Шастин и еще двое человек: все в костюмах, при галстуках. И сразу палата показалась тесной.
– Приветствуем вас, Антон Тимофеевич! – поздоровался Герман Львович и пожал протянутую Самохваловым руку.
Когда Самохвалов поздоровался со всеми, Шастин поставил рядом с тумбочкой угловатый бумажный пакет с белыми тесемочками вместо ручек:
– Это вам! Здесь фрукты, шоколад, икорка – вдруг захочется солененького или сладенького.
– Врачи запрещают и то, и другое!
– Немножко можно… Даже яд змеиный принимают, лишь бы помог исцелению. А у вас оно будет долгим, к сожалению! Не жалели вы себя, Антон Тимофеевич, надорвались непосильными трудами. Теперь самое время подумать о собственном здоровье и своем будущем. С этим и пришли к вам, чтобы обсудить, как это сделать с наименьшими для вас потерями.
Двое крепких ребят после этих слов Шастина разделились: один остался у двери, а другой подошел к окну, присел на подоконник. И эти их заученные действия, и слова Шастина, а более – интонация, с какой он говорил, сразу не понравились Самохвалову, и стало ясно: не для того они завалились в палату, чтобы пролить слезы утешения и сочувствия. И подумав так, Самохвалов почувствовал, как тяжело отозвалось сердце на нерадостное предчувствие.
– Говори уж сразу, с чем пожаловал, Герман Львович!
– Вот и хорошо, Антон Тимофеевич, что остался таким же решительным… Быть может, сейчас и не время говорить об этом и место не очень-то подходящее, но время, время… Оно поджимает, и поэтому есть необходимость не затягивать с принятием решения. А оно нам видится таким. Поясню. Результаты проверки вашего предприятия, а также материалы по факту дачи вами взятки зафиксированы на видео, а также имеется аудиозаписи наших с вами бесед – всё это находится в предбаннике губернского прокурора, и, сами понимаете, сейчас всё зависит от вас: будет дан им ход или они бесследно и навсегда исчезнут.
– Что мне нужно сделать для этого?
– Продать нам контрольный пакет акций, владельцем которого вы являетесь!
– А остальные держатели?
– Это не ваша забота, Антон Тимофеевич!
– Значит, на хохряк берете!
– Ну это уж как угодно называйте… Для нас главное, что на вас есть компрометирующие материалы, на основании которых, если, конечно, будете упрямиться, вам вполне можно обеспечить незавидное будущее: следствие, суд и тюрьма. В общем, ничего нового. Вам это нужно с вашим слабым сердцем?!
Самохвалов закрыл глаза, потому что не мог смотреть на Шастина, на его лицо, показавшееся сейчас особенно хищным, и захотелось врезать по его остроносой физиономии.
– Денег-то хватит выкупить?
– С этим проблем нет, если учесть, что акции вашего предприятия в последние месяцы почему-то очень сильно упали в цене! Вы не догадываетесь – почему?
– Догадаться несложно… Мировой кризис!
– Не только…
– На кого будете оформлять?
– Не на себя же… Есть люди… Мы это сделаем быстро. Правда, Александр Александрович? – обратился Шастин к мужчине, стоящему у окна. – Кстати: Александр Александрович – опытный нотариус и совершит все необходимые действия сейчас же. Нужна только ваша добрая воля, Антон Тимофеевич!
Самохвалов повторно закрыл глаза, и все увидели, как из-под закрытых век показались слезы. Но успокаивать его никто не собирался. Все трое дождались, когда он отдышится, вытрет слезы и скажет как в пустоту:
– Ваша взяла… Где деньги, и сколько?
– Вот они… – Шастин раскрыл портфель, достал прямоугольный пакет. – Здесь ровно столько, сколько вы пожертвовали на взятку, но в рублях по сегодняшнему курсу. Вам и по обменникам бегать не надо. Так что вы, дорогой Антон Тимофеевич, ничего не теряете!
– Ну, вы и хамы! – не сдержался Самохвалов. – За мои же деньги покупаете меня с потрохами! Да разве столько стоит мой пакет акций?
– Какой вы все-таки неблагодарный, Антон Тимофеевич… Мы к вам по-доброму, а вы артачитесь, не понимаете, что эти деньги вам пригодятся на лечение. Так что вам теперь не о чем заботиться. Даже более того: если будете правильно вести себя, поможем оформить инвалидность, станете Почетным гражданином Княжска! Чем не жизнь! Живи на всем готовом, пописывай стишки – вы ведь неравнодушны к поэзии, не так ли? Поможем издать книгу, какую-нибудь литературную премию за нее отхватите между делом! Ну, разве не заманчиво вести тихую жизнь уважаемого, обеспеченного человека? И никому никакого дела не будет до ваших квартир в Княжске и Москве, до гаражей, о наличке, которую вы наверняка, как запасливый Буратино, закопали на даче. Забудем и ваши иномарки, которых у вас зачем-то две, и оформлены они на дочь и жену. Вы разве не знали об этом, или забыли?
– А если я все-таки не захочу правильно вести себя?
– Лишитесь всего: и свободы, и имущества! Так что не дуркуйте и будьте благоразумны! – сказав это, Шастин зло посмотрел Самохвалову в глаза, и Антон Тимофеевич не смог выдержать его пронзительного и холодного взгляда.
– Ладно, валяйте!
– Вот и ладушки… Времени это много не займет. Всего-то и надо оставить оригинал вашей скромной фамилии на скромной бумажке… Александр Александрович, приступайте! – приказал Герман Львович и уступил место на табуретке подельнику.
Крепкий на вид человек, которого Шастин назвал нотариусом, быстро оказался около Самохвалова, открыл портфель и достал папку, а из нее выудил несколько файлов с нужными бумагами. Попросив сесть поудобнее, он предложил Самохвалову поставить подписи, сказав при этом:
– Не торопитесь, дорогой Антон Тимофеевич, и не волнуйтесь, а спокойно дарите свою красивую подпись. Считайте, что оставляете автографы благодарным почитателям вашей прекрасной поэзии.
Всё подписав, Самохвалов откинулся на подушку:
– Вы этого добивались? Я свободен?
– Благодарим, Антон Тимофеевич, больше вопросов не имеем, а имеется пожелание: деньги уберите в тумбочку.
– Разве это деньги?! – через силу ухмыльнулся Самохвалов и махнул рукой, словно сказал: «Валите отсюда!»
Продолжение здесь Начало публикаций здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Новый роман Владимира Пронского "Дыхание Донбасса" можно купить здесь
Другие рассказы этого автора здесь, и здесь, и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь