Перед Новым годом Ладу перевезли в Княжск. С Шишкиным она пока не виделась, зато подолгу разговаривала с ним по телефону. Но однажды он опять пропал, а она не знала, что ему было не до нее, когда в одну из новогодних ночей в Княжске случился пожар – сгорел последний в городе барак, и четыре семьи оказались без жилья. Всё произошло так стремительно, так неожиданно для жильцов барака, что никто из них опомниться не успел. Единственное, что всех утешало, – это то, что никто не пострадал, даже семидесятилетний одноногий инвалид, потому что всех жильцов успели предупредить о пожаре.
Среди них был и Шишкин. Он отчетливо помнил стук в дверь, потом повторный. И крики: «Пожар, пожар!» Николай сперва не поверил, но когда почувствовал запах дыма, то, едва одевшись, выскочил в коридор и только оттуда увидел освещенную огнем улицу. Оделся, судорожно собрал документы и начал выносить то, что можно было вынести: сперва выхватил одежду из шкафа, телевизор, а потом начал хватать всё, что попадало под руку. Вскоре появились какие-то люди, начали помогать, но от них на узком лестничном пролете лишь образовалась толчея. К тому же с каждой минутой огонь свирепел, подбирался к жилой половине барака.
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Вскоре наступил такой момент, когда уж к бараку было не подступиться, да и подъехавшие пожарные с милиционерами начали отгонять жильцов от полыхавших стен и крыши, стрелявшей разлетавшимися кусками шифера. Жильцам ничего не оставалось, как наблюдать с ворохов спасенных пожитков за огнем, на глазах уничтожавшем жилье. Плакали ребятишки, жившие на первом этаже и теперь укутанные одеялами, сморкался старик-инвалид, а у Шишкина душа словно окаменела; в этот момент он еще не понимал, что с ним случилось, быть может, самая большая неприятность в жизни, не считая, конечно, недавней смерти матери.
Когда барак почти сгорел, подъехал Лаврик и мэр города Афанасьев. Ефим Константинович поговорил с пожарными, милиционерами, потом обратил внимание на женщину, буквально цеплявшуюся за рукав и, словно заученно, повторявшую:
– А как же мы? Что теперь будет с моими детьми? Где нам теперь жить?!
– Не волнуйтесь, гражданка! Город не бросит в беде! – обнадежил Лаврик и указал на стоявшего рядом крупного Афанасьева, как на высокое дерево. – Виктор Михайлович уже отдал распоряжение. Сейчас за вами придет автобус, всех погорельцев разместят в гостинице. Вам только нужно взять с собой документы, ценные вещи и одежду. Всё остальное, что уцелело от пожара, примут по описи и временно разместят на складе администрации под охраной. Так что за имущество не беспокойтесь. И вопрос с жильем мы постараемся уладить в ближайшие дни. Правильно я говорю? – спросил Лаврик у Афанасьева.
– Всё так и есть! – подтвердил тот.
Вскоре прибыла «Газель», погорельцы, обозначив свои пожитки, расселись в салоне и поехали в гостиницу. Двум семьям дали по отдельному номеру, а Шишкина поселили вместе с пенсионером-инвалидом. Тот и прежде-то был нелюдимым, а сейчас и вовсе насупился, умостился на кровати и отвернулся к стене.
Шишкин вышел в коридор, чтобы поговорить с друзьями по несчастью, но ничего конкретного для себя не узнал, потому что пожилая супружеская чета, которых он с детства называл дядя Володя и тетя Валя, сами не знали, что их ждет. Только многодетная мать, тридцатилетняя Аня была твердо уверена, что ее не бросят в беде.
– Пусть только попробуют! – заочно пугала она местных чиновников, расхаживая по вестибюлю гостиницы в искусственной, давно свалявшей шубе и выглядывавшей из-под нее ночной рубашке. – Сразу же поеду в Москву на прием к президенту! Всех четверых своих детей повезу и в Кремле ему оставлю, если попробует отказать! Пусть тогда сам воспитывает! Свою угрозу она повторяла несколько раз, и, в конце концов, о ней узнали не только работники гостиницы, но и постояльцы.
Узнали и в администрации. Поэтому собрались на совещание у Самохвалова. Выслушав и Лаврика, и перепуганную начальницу ЖКО, которая вела себя так, словно была лично виновата в пожаре, Антон Тимофеевич сказал жестко и властно, сразу обозначив реалии:
– Вы, очевидно, знаете – обязаны знать! – что в стране действует Федеральный Закон № 131, касающийся, в том числе, и коммунального хозяйства. Исходя из него, нам и следует принимать решения. При пожаре потеряли жилье четыре семьи, в общей сложности девять человек. Причем три семьи занимали жилплощадь по социальному найму, а одна семья на правах частной собственности. Поэтому первые три семьи мы обязаны обеспечить жильем, а перед четвертой обязательств не имеем. К тому же нас и совесть мучить не будет, так как четвертая семья состоит из одного человека – молодого трудоспособного мужчины… Да, кстати, как его фамилия, где он работает? – спросил Самохвалов, будто ничего не знал о Шишкине, и взглянул на Лаврика.
– Шишкин Николай Александрович, двадцати пяти лет, сотрудник ткацкой фабрики… – подсказал Ефим Константинович.
– Вот и прекрасно! Думаю, руководство фабрики пойдет ему навстречу и выделит место в общежитии. С одной семьей разобрались. Еще с одной – супружеской четой – поступим тоже справедливо: предоставим комнату за выездом. Вопрос по третьей семье, состоящей из одного пенсионера-инвалида, тоже вполне решаем: определим инвалида в интернат, где все заботы по его содержанию и уходу возьмет на себя государство. Остается многодетная семья, к которой нужен особый подход, потому мы не имеем морального права не обеспечить детей жильем! Поэтому предоставим им трехкомнатную квартиру в новом доме, сдача которого намечена через две недели. Это будет тем более справедливо, что они стоят на очереди на получение социального жилья, но мы эту очередь ускорим, и не будем скрывать это. Надо подключить СМИ и всесторонне осветить намечающееся событие – и не только для жителей нашего района, но и для всей губернии, чтобы нас не могли упрекнуть в бездушии, а то журналисты любят раздувать из искры пламя!
На том и порешили. Когда после совещания все потянулись к выходу, Самохвалов окликнул мэра:
– Виктор Михайлович, задержитесь…
Афанасьев развернулся, тяжело сел сбоку от самохваловского стола:
– Слушаю!
– Это я тебя должен выслушать… Звонил Шелупенко из Елани, главный губернский геральдист. Жалуется, говорит, что депутаты горсовета приняли решение о новом гербе, а ты не подписываешь!
– Чего нам всякую шелупонь слушать, если она историю разрушает! Думаешь, он только в одном нашем Княжске герб меняет?! Как бы не так! На все муниципалитеты губернии замахнулся, а их более трехсот! Где старый поменяет, где новый намалюет. Этому геральдисту лишь бы деньгу срубить!
– Шелупонь не шелупонь, а не он это придумал, и с государством не поспоришь! Там, – Самохвалов указал пальцем на потолок, – получше нас знают, кто что рушит, а кто нет. Так что подписывай решение депутатов и не раздумывай. Они тоже в этом вопросе люди подневольные. Не порть отношений ни с ними, ни с губернией!
– Мне можно идти?
– Иди и впредь будь оглядчивее!
О принятом решении погорельцы узнали через час. Их пригласили в администрацию и пообещали в ближайшие дни выдать компенсацию за утерянное имущество. Деньги небольшие, так как ни у кого из погорельцев имущество не было застраховано. Многодетная мать сразу преобразилась, услышав хоть о каких-то деньгах и квартире. Следом ушла супружеская чета. Только инвалид Алексей Павлович Наливайко да Шишкин не услышали ничего для себя хорошего и считали, что с ними поступили самым подлым образом. Они задержались в вестибюле администрации и тихо переговаривались, размышляя, что делать далее, и Шишкин собрался в юридическую консультацию, но Алексей Павлович остановил, тряхнув кудлатой головой:
– Не ходи! Скоро появится Подвиг – он всё разъяснит. А один ты ничего не добьешься, а он поможет, потому что всех этих прохиндеев держит в кулаке!
Шишкин не сразу понял, кто придет, и поэтому переспросил:
– Это Робинзон, что ли?
– Да, он самый – Яков Семенович! Я уж ему позвонил. Не вздумай при нем произнести своё дурацкое слово!
– Вам-то, может, разъяснит и поможет, а со мной всё ясно… Лишился я частной собственности! Поэтому ждать помощи неоткуда! Надо либо в общагу перебираться, если, конечно, место есть, или в деревню уезжать, если там материнский дом цел.
– Не спеши – мы еще повоюем и кое-кому нос утрем!
Николай более не стал что-то доказывать, потому что ничего не видел в этом трёпе для себя конкретного.
Подумав так, Шишкин, как ни странно, успокоился, словно заново начал жить, и теперь на всё, что происходило с ним и вокруг него, смотрел с иронией. Особенно, когда появился высокий, худой и безобразно, как казалось Шишкину, бородатый Робинзон, не обремененный ни головным убором, ни шарфом. Лишь распахнутая легкая куртка болталась на нем, а из-под куртки выглядывал пиджак с медалями. Алексей Павлович сразу познакомил Николая с Яковом Семеновичем, и тот воскликнул:
– Какая прелесть! Нас уже трое! Это очень даже конструктивная сила в отстаивании попранных прав! ‒ он сильно картавил, но понять его всё-таки можно было.
В чем уж эта сила заключалась, Шишкин так и не понял, поэтому, когда Подвиг предложил всем вместе пойти к начальству, отказался от участия в этой экспедиции. И не потому, что чего-то или кого-то стеснялся, а не хотел, пусть и случайно, встретиться с Самохваловым, подозрения на которого сразу родились в Шишкине еще ночью, когда он только-только почувствовал запах дыма разгоравшегося пожара. А что? Дорогой Антон Тимофеевич легко мог организовать пожар. Поэтому Шишкин и заупрямился, а его товарищ по несчастью поддержал, на что Подвиг совсем не обиделся, но слегка укорил обоих:
– Скромность – самый быстрый путь к забвению, но я вас понимаю. Ваша стеснительность, неумение постоять за себя лишь придает сил и делает прозрачными мои поступки, потому что за других хлопотать всегда легче и почетнее, чем за самого себя!
Выяснив создавшуюся ситуацию с погорельцами, Яков Семеновым откланялся и пошел на третий этаж администрации, весьма окрыленный, словно радовался, что опять (в который раз!) понадобился его опыт. Ситуации эти были всем известные, год от года повторяющиеся, потому что они всегда, в основном, касались жилья. Всегда кто-то в Княжске становился обиженным, а то и обманутым. Очень часто люди оказывались в житейском тупике и вспоминали о Подвиге, как о единственном защитнике. Он был в Княжске для чиновников как кость в горле. В теперешней ситуации Яков Семенович твердо знал к кому обратиться за поддержкой, ибо нынешнее событие, в основном, замыкались на Алексее Павловиче Наливайко, наиболее уязвимом из пострадавших. И человек, который мог помочь в этой ситуации, и к которому сейчас шёл Подвиг, был не кто иной, как Ефим Константинович Лаврик, связанный с ним общей страстью к шахматам. Эта страсть являлась главным аргументом, против которого Лаврик вряд ли устоял бы. Он сразу же принял Якова Семеновича, как только секретарь Леночка сообщила о посетителе. Даже прошел к двери и встретил Подвига у порога, усадил на стул напротив своего кресла. Налил водички из графина и сказал:
– Слушаю, уважаемый Яков Семенович!
– Спасибо… – откликнулся Подвиг и широко распахнул куртку, обнажая ряд блестящих медалей и всевозможных знаков и значков. – Нам бы, конечно, лучше встречаться за шахматной доской, но обстоятельства иного рода вынуждают меня волновать сие присутственное место, а именно: несправедливость в отношении нашего общего товарища, известного вам Алексея Павловича Наливайко, инвалида второй группы, между прочим! Подробности этой несправедливости, я думаю, вам вполне известна, только не понятно, как администрация района могла допустить ссылку – иначе эту акцию и не могу назвать – нашего с вами товарища в интернат!
– Что я мог сделать?!
– Догадать несложно, но только и вы – тоже власть! И властью надо пользоваться. К тому же, не теряя момента, было бы совсем уж замечательно отвоевать подходящее помещение для шахматного клуба! Сколько он будет ютиться в тесном подвале?! Подумайте об этом, уважаемый Ефим Константинович!
– Мне и самому очень желательно, чтобы клуб перебрался в приличествующее здание, в котором можно было бы организовать межрайонный шахматный турнир, быть может, межгубернский, придать ему статус постоянно действующего, чтобы о шахматистах Княжска знали далеко за его пределами. Но надо действовать постепенно, не в пример некоторым господам, и тогда, я уверен, мы многого добьемся! Нужно лишь иметь выдержку и определенную цель! Если всё совместится, тогда успех нам обеспечен! История это не раз подтверждала! – Лаврик на малое время замолчал, что-то обдумывая, и спросил у Подвига: – А вот вы, к примеру, Яков Семенович, почему для себя ничего не просите, а только всегда, насколько себя помню, о других печетесь?
– У меня всё есть, кроме яхты, личного самолета и виллы на Канарах. Да еще, пожалуй, детей рядом с собой. Живу я, как вам известно, один, – моя супруга Сима Баруховна давно отошла в мир иной, – поэтому на оплату квартиры получаю субсидию, питаюсь исключительно кошерно, занимаясь зарядкой, оздоровительным бегом – поэтому в лекарствах не нуждаюсь. Так что у меня хватает времени, сил и желания помогать людям. Иначе бы я сейчас не отнимал частицу вашего драгоценного времени. Надеюсь, что сегодняшний мой визит к вам окажется конструктивным?!
– Я тоже надеюсь и постараюсь решить положительно всё то, о чем мы говорили.
На этом и распрощались. Подвиг спустился в вестибюль, сказал Шишкину, что ничем обрадовать его не может, а вот с Наливайко разговорился. Николай посмотрел-посмотрел на них и созвонился, как и советовали ему, с директором фабрики, а тот, всё уже зная, отослал его к коменданту.
Что должно было произойти, то и произошло. Без лишних разговоров, Шишкину выделили койку в фабричном общежитии, дали машину, чтобы перевезти из гаража администрации телевизор и спасённые вместе с ним вещи, и к вечеру того же дня Николай, получив от коменданта ключ, стал полноправным съемщиком койки в комнате на двоих.
Когда уж совсем стемнело, позвонила Лада, похоже ничего не знавшая о происшествии на Фабричной улице, и укорила:
– Где пропадаешь-то?! У меня для тебя новость есть! Приходи – всё узнаешь!
– А по телефону не можешь сказать?
– Нет, мне надо тебя самого увидеть!
– А как же Антон Тимофеевич?!
– Он на охоту уехал на несколько дней, но даже если и встретишь его, то теперь уж всё равно… Понял?
Шишкин, конечно же, ничего не понял, но все-таки согласился прийти и, пока шёл заснеженными княжскими улицами, мучился догадками.
Прошло две недели после того понедельника, когда Лада упала с балкона, и за эти ночи и дни она по-настоящему поняла, что такое – перелом костей! О той боли, которая пришла к ней в тот памятный вечер, она уже почти забыла, но теперь мучительным казался не сам перелом, а последствия его, когда, помимо боли, он не позволял дышать во всю грудь. К тому же сломанная ключица не давала возможности лежать горизонтально, и какую уж ночь Лада коротала в кресле под приглядом Ольги Сергеевны.
И все-таки в какой-то момент Ладу вдруг начало беспокоить что-то еще, помимо мыслей о болячках, Николае, отце.
То, о чём Лада только догадывалась, она не могла пока сказать матери, хотя ей-то всё можно было объяснить легко и просто. Пришлось звонить подруге и попросить заглянуть в аптеку. А та, как услышала, о какой именно просьбе идет речь, то сразу выдала предположение:
– Залетела, что ли?!
– Возможно… – отговорилась Лада, в душе укорив Наталью – подругу по работе в администрации за пренебрежительный тон. – Так что мне нужен тест.
– Ну, если такой случай… Обязательно выручу!
Раскрасневшаяся, чуть растрепанная Наталья появилась через час, пакет яблок принесла, чтобы усыпить бдительность Ольги Сергеевны. Усыпила, поболтала с Ладой о том о сём и быстренько убежала. А едва добралась до дому – сразу позвонила и нетерпеливо спросила, будто спрашивала о собственной беременности:
– Ну и как?!
– Не гони коней! – рассерчала Лада. – Сама позвоню!
Позвонила она, окончательно разволновавшись, когда дважды убедилась в своем подозрении, и спросила у подруги:
– Крестной будешь?
– Запросто! – рассмеялась Наталья.
– Вот и хорошо… Только пока об этом – никому, поняла?!
– От кого залетела-то?
– Когда крестить будем – познакомишься! – улыбнулась Лада и осталась довольна своей загадочностью.
Она несколько раз пыталась дозвониться до Николая, а как услышала его голос, то хотела тотчас отругать, но вовремя сдержалась, попросила прийти, чтобы рассказать обо всём, что узнала сама, понять его отношение к этой новости.
– А отец? – спросил Шишкин.
– Обойдется!
Шишкин хотя и обещал ничего не приносить, но все-таки пришел с сумкой фруктов; правда, Лада их не смогла увидеть, лишь потом узнала от матери, что «гость» явился не с пустыми руками. В прихожей Николай поздоровался с Ольгой Сергеевной, снял куртку, а она подала ему гостевые шлепанцы.
Гость тихо прошел в комнату и закрыл за собой дверь. Лада указала на стул рядом со своим креслом и вздохнула:
– Ну, здравствуй, пропащий человек!
Николай не видел Ладу со времени посещения в московской больнице. Вместо того чтобы присесть, Николай опустился на колени и осторожно обнял Ладу. После поцелуя она какое-то время сидела с закрытыми глазами, а он взял ее руки в свои и смотрел то на них, то на порозовевшие губы и не знал, что сказать, и надо ли вообще о чем-то говорить. Когда же она все-таки приоткрыла глаза и посмотрела на него долгим изучающим взглядом, он спросил:
– Чего звала-то?!
– В Москву со мной поедешь жить?
– Сию минуту?
– Вот поправлюсь и рванем! Слабо?
– А что – легко! – подхватил Шишкин ее тон и порадовался: ‒ Значит, на поправку пошла, если шутить захотелось.
– Я серьезно… Создадим дружную семью, я рожу ребенка и будем жить всем на зависть! Сможешь нас обеспечить?
– А то…
– Тогда… слушай… – вдруг изменила тон Лада, и Николай увидел чуть заметные слезы. – Я сегодня узнала, что забеременела… Представляешь, у нас с тобой будет ребенок?!
– Ты что – у врача была?
– До врача мне не дойти, но узнала… Скорее всего так и есть. Так что он, совсем еще маленький, уже живет во мне. Вот здесь! – Лада аккуратно обхватила низ живота, словно резким движением могла навредить тому, кто в ней поселился.
Только после этих слов, а более от движения ее рук, Николай понял, что Лада не разыгрывает. Блестевшие слезы это подтверждали. Разве их можно выжать по заказу?! Шишкину и самому было в пору прослезиться. И у него действительно душа заткнулась, и какое-то время он сидел, не зная, что сказать Ладе, как донести до нее удивление, а главное, ту радость, которая начинала в нем расцветать. Ведь это надо представить: он будет отцом, у него будет ребенок! И как только так подумалось, то сразу резанула мысль: «А где ютиться с этим ребеночком? Или она ничего не понимает?»
– Чего молчишь-то?! – спросила она, когда неопределенное молчание затянулось.
– На моем месте любой-каждый замолчал бы… Где жить-то будем?
– Я же сказала!
– А отец?! Он ведь житья не даст!
– Квартиру снимем, в общежитие уйдем! Да, кстати, о какой казенной койке ты упоминал?
– А ты разве ничего не знаешь? По местному телевидению показывали!
Лада посмотрела вопросительно и удивленно.
– Барак мой сгорел… Так что теперь я бомж. Спасибо, что койку в фабричной общаге дали! Тебе нужен такой муж?
– Нужен… А если отец моего будущего ребенка – бомж, как ты говоришь, то я пока далека от этого статуса и не позволю сделать нашего ребенка несчастным. Так и знай! – Лада откинулась на кресле, закрыла глаза и затряслась в плаче.
– Извини, не хотел обидеть, но ты действительно пойми меня и то положение, в каком я очутился.
– Понимаю и поэтому еще больше люблю! Поцелуй!
Продолжение здесь Начало публикаций здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Новый роман Владимира Пронского "Дыхание Донбасса" можно купить здесь
Другие рассказы этого автора здесь, и здесь, и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь