Скорее всего, под влиянием экономических потребностей и политических соображений будет углубляться региональная экономическая интеграция. В ее рамках экономическая доля США вместе с Мексикой и Канадой (НАФТА) достигнет 19 %, как отмечалось, ЕС — 16 %, группировка восточноазиатских "тигров" (Гонконг, Тайвань, Южная Корея) — 5 %, а страны АСЕАН — 7 %. В зависимости от политических тенденций, путем экономической интеграции "тигры" и АСЕАН могли бы в совокупности составить более 12 %, опередив таким образом и Японию, и Китай и гарантировав свои права на нефтяной шельф западной части Тихого океана. В ином случае Китай вместе с Гонконгом и Тайванем мог бы достичь 12 % от мирового ВВП, а Япония в экономическом союзе с Южной Кореей и АСЕАН — 16 %, сравнявшись с Западной Европой и вплотную приблизившись к НАФТА. Как гипотетически экстремальный, но крайне маловероятный вариант, "общий рынок" всех быстро развивающихся государств Восточной Азии вместе с Китаем и Японией дал бы им почти 30 % мирового экономического потенциала, намного опередив Северную Америку и Западную Европу.
Эти прогнозы позволяют сделать как минимум три вывода. Первый состоит в том, что следующий век не станет эрой американской монополярности в мире, хотя США, вероятно, останутся самой сильной державой в военном отношении, если в ближайшее десятилетие не решат резко сократить свою в общем-то излишнюю военную мощь, чтобы повысить экономическую роль в мире. Второй — новая глобальная биполярность вряд ли наступит, поскольку объединение всех крупных государств западной части Тихого океана крайне маловероятно, равно как и экономическая интеграция НАФТА и ЕС.
И третье, самое важное для России. Даже в условиях многополярности, которая будет самой выгодной международной системой для России, ей через 20 лет отнюдь не гарантирована сколько-нибудь значительная роль в мире с ее в лучшем случае 2 % от мирового экономического потенциала. Правда, сейчас Россия все еще остается второй после США державой в военном отношении, во всяком случае по размерам своих Вооруженных Сил. Но при сохранении в России в целом ориентации на рыночную экономику этот потенциал будет постепенно, с некоторыми исключениями, приходить в соответствие с ее экономическими возможностями. Возврат полностью к централизованно-плановой экономике вызвал бы такие социально-политические потрясения внутри и вокруг России, что от ее военной силы вообще вряд ли что осталось бы. (Что не отменяет необходимости возрождения определенных плановых основ в управлении хозяйством — но прежде всего для поддержания социальных функций государства, проведения эффективной конверсии и военной реформы.)
Через 15–20 лет Вооруженные Силы общего назначения России будут в лучшем случае по численным параметрам на уровне крупного европейского государства (порядка 400–500 тыс. чел.), а ядерный арсенал — какова бы ни была его военно-политическая роль и используемость — где-то на промежуточном уровне между силами США в предполагаемых пределах следующего после СНВ-2 договора — СНВ-3 и нынешними силами третьих ядерных держав (около 800-1000 боеголовок). И это только в случае успешной военной реформы, которая должна обеспечить всестороннее улучшение качества за счет сокращения количества войск и вооружений.