Мария Роднева | Семейные драмы

Экран смартфона мигнул, высветив уведомление. Телефон мужа лежал на кухонном столе, прямо возле хлебницы. Сергей доедал борщ, уставившись в телевизор. На светящемся экране черным по белому значилось: «Перевод. Станиславу — 18 000 руб.» Людмила положила нож. Вытерла руки полотенцем. — Сереж. А что за перевод на восемнадцать тысяч? Муж даже не оторвал взгляда от экрана, где шли новости. Отмахнулся куском черного хлеба: — Да Стасику перекинул. У него там машина встала, радиатор потек. Брат же, надо выручить, с первого заказа отдаст...

— Ты всегда так! На свои грядки и новые крыши у тебя деньги есть, а родной дочери на окна восьмидесяти тысяч жалко?! Двадцатичетырехлетняя Катя швырнула ключи на деревянный стол так, что зазвенела чашка с чаем. Раиса стояла посреди кухни на своей любимой даче. Она только что расплатилась с кровельщиками, отдав сорок две тысячи рублей, чтобы осенью дом не залило к чертям собачьим. Устала, а тут такое явление. Дочь приехала без звонка, в новенькой куртке и с порога выкатила счет: ей дует из старых рам, нужен срочный ремонт, гони бабки, мать...

Нина стояла у стойки администратора в стоматологии и смотрела на итоговую сумму на мониторе. Двадцать две тысячи рублей за коронку. Сумма для сорокасемилетней учительницы русского языка ощутимая. Ещё вчера вечером, сидя на их кухне, она сказала мужу об этой сумме. Геннадий, финансовый консультант пятидесяти трёх лет, мужчина ухоженный, всегда пахнущий хорошим парфюмом и уверенностью, лишь тяжело вздохнул. Так, словно на его плечах держался весь мировой фондовый рынок. — Нин, понимаешь... — Геннадий потер переносицу жестом уставшего гения...

— Андрей, это что? Света бросила на кухонный стол скомканный клочок бумаги, с четким логотипом цветочного бутика «Орхидея». Дата вчерашняя, время 18:45, сумма семь восемьсот. Андрей даже не вздрогнул. Он медленно дожевал кусок тушеной говядины, вытер губы салфеткой и только потом удостоил чек взглядом. Его лицо, привычно спокойное, не выразило ни тени испуга. — А, это… У Карины на проекте сдача была. У них там традиция — ведущему инженеру букет. Скинулись отделом, я просто оплатил, мне потом на карту вернули...

Нина молча открыла старую спортивную сумку, достала упаковку впитывающих пелёнок, стеклянный флакон камфорного спирта и тюбик мази. Резкий запах, разом перебил привычный аромат дорогого парфюма и полированной дубовой мебели в квартире Зои Григорьевны. Хозяйка квартиры, властная и некогда громогласная женщина, лежала на широкой кровати. Левая половина её тела после тяжёлого инсульта была полностью обездвижена, лицо слегка перекосило. Зоя Григорьевна смотрела на невестку без тепла, но и без прежней ядовитости...

— Галина Петровна, жалоба есть жалоба. Я не могу это игнорировать. Борис Кириллович произнес это корректным, почти сочувствующим тоном. Он сидел за своим массивным директорским столом, и свет от настольной лампы подчёркивал его ухоженное лицо. — Меня в первую очередь беспокоит репутация нашего учреждения и безопасность постояльцев. Галина стояла напротив. Восемнадцать лет она входила в этот кабинет за премиями, похвалой и решением рабочих вопросов. Сегодня стояла здесь, как преступница. — Но я не брала, — голос прозвучал глухо...

— Строчку пока не останавливайте, девочки, но разговор у нас будет, — голос Марины Сергеевны прозвучал сухо, легко перекрывая привычный гул восьми промышленных швейных машин. Она стояла посреди светлого зала ателье Нить в своём неизменном строгом сером пальто, не делая попыток расстегнуть пуговицы или присесть. Три мастерицы за машинками инстинктивно втянули головы в плечи, хотя педали не отпустили. Иголки продолжали с пулеметной скоростью пробивать ткань. Надежда Викторовна отложила портновские ножницы, смахнула с синего рабочего фартука обрезки ниток и вышла из-за закройного стола...

— Зайка, нотариус сказал технически всё возможно. Нужно только твоё согласие, — Валентина Алексеевна улыбнулась и отломила кусочек домашнего пирога с вишней. Катя замерла с чашкой в руках. Чай был еще слишком горячим, обжигал пальцы через тонкий фарфор, но она не ставила его на стол. Смотрела, как мать стряхивает крошки со скатерти. — Как это технически? Погоди, ты уже была у нотариуса? — Алексей, муж Кати, переглянулся с женой. Он выглядел растерянным. — Просто проконсультировалась. Чтобы всё было по-семейному, честно...

Светлана произнесла это абсолютно ровным тоном. Обычный воскресный обед у родителей мужа замер. Звякнула вилка о край тарелки — это свекровь от неожиданности выронила прибор. Свёкор нахмурился, переведя взгляд с дочери на меня. Максим, сидевший рядом со мной, втянул голову в плечи и уставился в свою чашку с остывшим чаем. Я смотрела на Светлану. Золовка сидела напротив, прямая, аккуратно причесанная, в строгом кардигане. — Ира, пойми правильно, я говорю это не чтобы вас поссорить, — мягко, с ноткой сочувствия продолжила Светлана...

— Дима, ты замечал, что у малышки волосы совсем темнеют? У нас в роду таких оттенков отродясь не было. Голос свекрови, доносившийся из динамика телефона, звучал ласково. Эмма Владимировна, бывший библиотекарь, умела говорить так, словно читала стихи с легкой, интеллигентной грустью. Катя замерла в коридоре с полотенцем в руках. Она не подслушивала специально. Просто в их с Димой квартире, доставшейся ей от покойного дяди Бориса, была феноменальная акустика. Дима нервно хохотнул. — Мам, ну скажешь тоже...

Екатерина стояла посреди маминой спальни и складывала в коробку постельное бельё. Здесь до сих пор пахло мамиными любимыми духами с нотками сирени. Прошло всего три дня после похорон. В коридоре щёлкнул замок. Дверь открылась, и в квартиру вошла Людмила. В одной руке она держала контейнер с домашними котлетами, другой стягивала с шеи шарф. — Катюш, я еды принесла. Ты же совсем не готовишь, исхудала, — старшая сестра прошла на кухню, по-хозяйски загремела тарелками. — Давай, мой руки. Поедим, поплачем...

— Подпиши бумагу и не делай из себя хозяйку! Станислав Иванович произнёс это абсолютно ровным голосом. Никаких криков и вздувшихся вен на шее. Он просто аккуратно, уголок к уголку, выровнял листы в синей пластиковой папке и убрал её в нижний ящик своего массивного дубового стола. Жест человека, который ставит точку. Он поднял взгляд, уверенный, что разговор окончен на его условиях, и осёкся. В дверях кабинета стояла его жена, Людмила Викторовна. В руках она держала такую же синюю папку. Всё началось двумя месяцами ранее...