Кубики Судьбы. Женские рассказы

— Вера, почему чайник холодный. Я не понял. У меня через десять минут коллоквиум по видео! — крикнул Олег из своего кабинета. Крикнул привычно. С той самой капризной ноткой, которая обычно предвещала бубнёж о том, что «быт не должен мешать мысли». Он даже не заглянул в спальню. Не увидел, что шторы задернуты в полдень, а на тумбочке — гора использованных бумажных платков и пустая пачка от жаропонижающего. Я попыталась разлепить веки. Глаза будто засыпали песком. В груди свистело, как в старом пылесосе «Вихрь», а электронный градусник издевательски мигал севшей батарейкой...

— Ты же у нас женщина «с прошлым», тебе материальное не так важно. А мне на море надо, — свекровь отодвинула мою тарелку и положила на стол список процедур в санатории. Тяжёлый чугунный половник потянул руку вниз, будто в нём были не остатки супа, а все мои тридцать лет стажа. Над кастрюлей поднимался пар от жаркого — говядина с рынка в центре таяла в соусе. Я выбирала её долго, придирчиво, по 1300 за кило. Для семьи же. Раиса Петровна смотрела на меня прозрачными глазами и поправляла нарочито-розовый платочек на шее...

— Ирочка, мы в Тверь на рынок собрались. Решили к вам на часок заскочить, гостинцев завезти — карпа замороженного взяли и ведро картошки. Будем через сорок минут. Голос свекрови в трубке прозвучал как приказ. Обжалованию не подлежит. Я стояла на кухне, прижав телефон плечом. В турке поднималась пенка какао. Пахло молоком. За окном грязные сугробы никак не хотели таять. — Анна Николаевна, — я медленно помешивала какао старой серебряной ложечкой, — мы сегодня не дома. У нас дела, вернёмся поздно...

— У мамы фарш не такой сухой, — сказал Андрей и отодвинул тарелку. Котлета застряла у меня в горле. Он достал телефон и начал возить пальцем по экрану: — Сейчас ей наберу. Запишешь рецепт под диктовку. Она туда какой-то секретный ингредиент добавляет, чтобы сок прямо брызгает. А у тебя текстура не та. Андрей говорил это буднично, разглядывая ужин с таким видом, будто я подсунула ему не домашнюю еду из отборной говядины, а рекламный буклет из почтового ящика. В груди словно горячую воду отключили в середине ноября...

— Железная межкомнатная дверь и дикая птица, что это за декор, доча? — Это манифест моей свободы, — Алиса смотрела на меня в упор, не переставая жевать жвачку. Резкий запах краски ударил по ноздрям, стоило мне только переступить порог. Ноги гудели после 14 дней командировки в Саранске. В голове стучала только одна мысль: поскорее заварить чай на моей новой кухне, в которую я весной вбухала двести пятьдесят тысяч. Но кухни я не видела. Вместо светлой деревянной двери со вставками из матового стекла, ведущей в комнату дочери, теперь зияла глухая черная металлическая плита...

— Опять ты эту чепуху купила? Паша вырвал у меня длинную бумажную ленту из магазина у дома. Его указательный палец с серой мозолью упёрся в строку «Кондиционер для белья». — Марина, мы же договаривались: покупаем базу. Я мужчина, я бюджет содержу. Но швыряться деньгами не позволю. А свои копейки оставь себе на помаду. Я промолчала. Достала из пакета десяток яиц и пачку минтая. Паша у нас — «атлант». Бывший мастер цеха, ныне — охранник в торговом центре. Пятнадцать тысяч зарплаты, столько же пенсии...

— Пойдешь по вечерам подъезды мыть, - Марина выложила прямо на кружевную скатерть листок бумаги с подчеркнутыми красным маркером цифрами. — Посмотри, Танюш, я тут специально для тебя время выбрала, — Марина придвинула листок поближе к моей тарелке, едва не задев кусок недоеденного пирога. — И не благодари. Я же вижу, как вы с Димкой зашиваетесь. Я посмотрела на бумагу. Обычный лист А4, распечатанный на дешевом принтере, местами полосил. Но цифры... О, цифры Марина выделила щедро. Жирный красный маркер буквально кричал: сорок пять тысяч, пятьдесят две тысячи, график два через два...

— Твоя работа это просто хобби, а маму спасать надо. Давай сюда ПТС и второй комплект ключей, Нина. — Слава даже не обернулся, протирая фару японского кроссовера старой микрофиброй. Я только что вернулась с третьего рейса — развозила хачапури по отелям на склоне. Ступни как чугунные. Пальцы, привыкшие к жару духовки, от сырого холода едва гнулись. — Ты зачем мою машину фотографируешь, Слава? — я шагнула к нему, чувствуя, как вода хлюпает в ботинках. Муж присел на корточки, ловя в объектив телефона выгодный ракурс колеса...

— Ни метра на тебя не перепишу, — звенел в ушах его вчерашний голос. — Не нравится — дверь там. Я оставила связку ключей от его хвалёной бабушкиной двушки на кухонном столе. Ключи были старые, тяжелые, на облезлом кольце болтался пластмассовый брелок — желтая рыбка с одним глазом. Они упали на голый стол с коротким, обидным лязгом. Я посмотрела на дверь. Она была обита старым дерматином, из-под которого лезла рыжая вата. — Живи со своим бетоном сам, — бросила я в пустоту. Сергей не вышел. Он сидел...

— Игорек, Оля! — я постучала свободным локтем по косяку. — Борщ стынет. Я со сметаной сделала, как вы любите. Я стояла в коридоре с кастрюлей горячего, только что сваренного борща, а ручка двери в комнату дочери не поддавалась. Просто проворачивалась вхолостую, со слабым металлическим щелчком. Зять сменил замок, пока я была на даче. Врезал настоящий, массивный, с тяжелым латунным вертушком изнутри. В мою старую межкомнатную дверь, которую мы с покойным мужем красили белой краской еще в девяносто восьмом году...

— А теперь подай чай нормальной заварки, мы с Павлом в детстве такую бурду не пили. - громко скомандовала домработнице двоюродная сестра мужа, сбросила мою шаль с кресла на веранде. Я стояла в дверях с чашкой кофе. Только что я смотрела на сад и думала о том, как пройдет летний прием в субботу. Пятьдесят персон, серебряный сервиз, лимонно-желтые лилии в высоких вазах. А теперь на моей веранде хозяйничала Полина Ильинична. Приехала без предупреждения. С дочерью Светой, с пятью чемоданами, с громким голосом и привычкой командовать...

— Маме нужнее, Лен. Она же старенькая, слабенькая. Эта утренняя фраза Кости билась в висках в такт дребезжащему стеклу автобуса. Март в нашем городе — это не подснежники. Это вечная, пробирающая сырость в сапогах, серое месиво под ногами и одно глухое желание: лечь и проспать до июня. Я прислонилась лбом к холодному окну. Спину тянуло. Я машинально растирала поясницу прямо через драповое пальто. Если сейчас выйду на остановке, поскользнусь и упаду в эту жижу — просто не встану. Пусть перешагивают...