Кубики Судьбы. Женские рассказы

— Четыреста восемьдесят тысяч? Вы ошиблись номером. Муж стоял посреди кухни в одном носке, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. В трубке что-то монотонно бубнили. Игорь слушал. С каждой секундой его лицо, обычно румяное после ужина, становилось серым, как старая штукатурка. — Какая еще имущественная опись? — его голос сорвался на фальцет. — Это ошибка! Моя мать — учитель физики на пенсии, она даже за коммуналку платит за месяц вперед. Он нажал отбой и растерянно посмотрел на меня...

— Галя, давай синхронизируемся по ужину, — сказал муж, не отрывая взгляда от тарелки. — Я фиксирую просадку по качеству гарнира. Я чуть не поперхнулась чаем. Двадцать пять лет мы живем вместе. Четверть века он говорил: «Галь, вкусно» или «Галь, пересолила». А теперь — «синхронизируемся» и «фиксирую». Виктор сидел за кухонным столом в вытянутых на коленях домашних штанах, но спину держал так прямо, будто на него смотрел совет директоров. Посреди нашей шестиметровой кухни, перегородив проход к холодильнику, теперь громоздилась белая маркерная доска на треноге...

Я искала отель для отпуска, а нашла нашу жизнь. Вывернутую наизнанку. В поисковой выдаче мелькнуло фото — кот на чемодане. Наш Барсик. Уникальное чёрное пятно на левом ухе, такое ни с чем не спутаешь. Ссылка вела на мужской форум. Нажала. Под фотографией кота висел свежий текст: «Жена вчера опять устроила скандал из-за моря. Хочет ехать, а бюджет не резиновый. Не понимает, что я тяну лямку один, пока она "ищет себя"». Я замерла. Это был наш вчерашний разговор. Слово в слово. Даже интонация та же — жертвенная...

— Лен, мы мясо уже купили, диктуй давай код от ворот, а то мы ключи посеяли где-то. Голос в трубке звучал так буднично, будто мы виделись вчера. Будто не было трех лет полной, глухой тишины. Я посмотрела на экран смартфона. «Света Золовка». Не удалила номер, все рука не поднималась. Знаете, как это бывает: человек чужой, а стереть контакт — словно окончательно связь с прошлым обрубить. Но Света сама справилась с обрубанием связей. Еще на прощании. Я стояла на крыльце с чашкой кофе. Утро было хрустальное, субботнее...

— Это серебро девятнадцатого века, оно помнит еще императора! — голос Элеоноры Павловны заполнял весь банкетный зал, отражаясь от высоких потолков. — Вы такого у себя в... глубинке, конечно, никогда не видели. Она выдержала паузу, обводя взглядом гостей. Те послушно закивали, хотя многие уже поглядывали на остывающее горячее. Я комкала край накрахмаленной скатерти под столом. Игорь накрыл мою ладонь своей — рука у него была горячая. Он понимал, что мать перегибает, видел, как мне неприятно, но остановить этот спектакль не решался...

— Катенька, ну ты же понимаешь, твой папа с его крестьянским загаром... он будет диссонировать с моими гостями из ведомства. Это же не просто праздник, это статусное мероприятие. Элеонора Павловна чертила схему зала красным маркером, словно генеральный план. Колпачок в её пальцах щелкал в тишине кухни, как затвор: щелк-щелк. Я смотрела на её ухоженые руки. На массивный перстень с топазом, который постукивал по листу бумаги. К горлу подступал колючий ком. Мы сидели у неё в гостиной. На столе лежала смета, которую она подчеркнуто небрежно прикрыла ладонью...

— Ленусик, ставь чайник! Мы уже проехали пост, через сорок минут будем у тебя! — Ира даже не говорила, а визжала от восторга. — Сюрпри-и-из! Я застыла. В одной руке у меня был надкушенный мандарин, в другой — пульт. На экране Женя Лукашин в сотый раз летел в Ленинград. В квартире пахло хвоей и тем особенным, звенящим спокойствием, которое бывает только раз в году. — Ира? — я почувствовала, как вместо сладкой дольки проглотила ледяной ком. — В смысле «будем»? Вы же собирались к свекрови? — Ой, да ну её! У неё там тоска зеленая, давление опять, — отмахнулась золовка...

— Мы в девяностые сумки на себе таскали, по двадцать килограмм! А тебе мальчик в жёлтом плаще всё к порогу подносит. И ты ещё говоришь, что у тебя сил нет? Анна Петровна стояла в прихожей, не разуваясь. Смотрела на пакеты с продуктами так, будто там лежала что-то незаконное. Курьер, переминаясь с ноги на ногу, вежливо улыбнулся и исчез за дверью. Я осталась. В растянутой домашней футболке, с немытой головой и ощущением, что внутри меня выключили свет. — Здравствуйте, Анна Петровна, — тихо бросила я, затаскивая пакеты на кухню...

— Мам, пожалуйста, не ставь сумку на паркет. Там ножки металлические, они лак поцарапают. Катя сказала это тихо, но я одернула руку так, будто схватилась за горячую сковородку. Старая дерматиновая сумка повисла в воздухе. Я прижала её к груди и почувствовала, как от дорожной пыли на боках пачкается мое выходное пальто. — Прости, дочка. Я не подумала. В прихожей было слишком светло. Свет бил отовсюду: с потолка, от зеркальных дверей шкафа, от белоснежных стен. Я посмотрела на свои сапоги. В нашем...

— От столовской еды у тебя изжога? — спросила я пустоту кухни, наблюдая, как Вадим деловито вытряхивает «полезный домашний обед» прямо в уличную грязь. Котлета, которую я жарила вчера до самой полуночи, лежала на крышке мусорного бака. Прямо у нашего подъезда. На грязном февральском снегу она выглядела особенно нелепо. Я моргнула. Может, показалось? Мало ли в нашем доме хозяек, которые готовят по вечерам. Но следом на ту же крышку шлепнулась гречка с овощной поджаркой. Из синего пакета, который я завязывала двадцать минут назад, вытряхнули всё до крошки...

— Маша, ну не делай большие глаза, люди смотрят. Маме морской воздух сейчас нужнее, она только поправилась, сама знаешь. А ты крепкая, на тебе пахать можно. Игорь произнес это буднично. Так, словно просил передать соль за ужином, а не сообщал, что мой отпуск отменяется. Он стоял у стойки регистрации, держал меня за локоть — жест, который раньше казался поддержкой, теперь напоминал конвоирование. И улыбался той самой «умиротворяющей» улыбкой, от которой мне захотелось взвыть. Вокруг гудел аэропорт...

— Опять ты завела свою шарманку, — буркнул он, не отрываясь от газеты. В этот момент мне захотелось швырнуть в него тарелкой. Валера сидел за кухонным столом, напоминая монумент самому себе. Плечи опущены, на лице застыла привычная маска отсутствия. Словно он не здесь, не со мной, а где-то далеко. Там нет ни цен на коммуналку, ни моих вопросов, ни нашей тридцатилетней усталости друг от друга. — Валер, мы когда в последний раз говорили? — я не унималась, хотя знала, что это бесполезно. — Не про то, что хлеб кончился или кран течет...