Сёстры Тумбинские

Ступенька первая Мне сорок лет, и я не умею плавать. В моём возрасте это похоже на анекдот – взрослый мужчина, программист, муж, отец, а у воды стоит как ребёнок, которого первый раз привели в детский сад. Но я пришёл к бассейну сам. Никто меня не заставлял. И это был, пожалуй, самый трудный шаг из всех, что я сделал. Я стоял у лестницы в воду и смотрел вниз. Плитка на дне была жёлтой, с тёмной каймой по краям. Сквозь толщу воды она казалась ближе, чем есть. Я знал, что глубина тут – метр сорок, мне по грудь...

На въезде в райцентр много лет стоял белый щит. Большой, шесть на три, как простыня, растянутая на ветру. Чистый, будто кто-то каждую неделю приходил и мыл его тряпкой. Светлана увидела его первой. Не людей, не вывеску «Добро пожаловать», а именно щит. Машина спускалась с пригорка, и белое полотно вынырнуло из-за берёз так неожиданно, что она сбросила скорость. Стеклоочистители ходили туда-сюда, размазывая по лобовому стеклу капли воды. Печка дышала в ноги тёплым воздухом, в салоне держался чужой дезодорант прежнего хозяина машины – она так и не выветрила его за три месяца...

Люба гладила красную ленточку. На кухне пахло яблочным пирогом – тем самым, с корицей, который она пекла только по особым поводам. Пирог остывал на подоконнике под чистым льняным полотенцем, и от него по всей квартире тянулся тёплый, домашний дух – такой, что невольно хотелось сесть и никуда не торопиться. Сергей у плиты помешивал в кастрюле что-то душистое и поглядывал в угол – где на старом коврике дремал Жук, рыжий, с проседью на морде. Пёс дышал во сне так, как дышит старик, которому уже всё понятно и которому это нравится...

В четверть девятого женщина толкнула дверь лавки, и колокольчик над входом глухо ударил. Виктор Семёнович поднял голову от оценочного бланка. Посетительница стояла на пороге, прижимая к груди что-то небольшое, завёрнутое в выцветший плед. – Простите, – сказала она. – Я без записи. Мне сказали, вы единственный в городе, кто знает про такую старину. – Проходите, – ответил он. – Поставьте вот сюда, на мягкое. Аккуратно. Она прошла к столу. Наклонилась, опустила. Раскрыла плед по углам. Виктор Семёнович снял очки...

Тетрадь в клетку лежала на верхней полке сорок один год. Каждый сентябрь я доставала её, листала, убирала обратно. Лёнина тетрадь. Обложка выцвела, уголки растрепались, клеточки на страницах стали бледно-серыми, почти прозрачными. Но чернила держались – синие, густые, с лёгким наклоном вправо. Как будто Лёня до сих пор сидел рядом и дописывал условие. Мне было двадцать шесть, когда он впервые протянул её – перевязанную канцелярской резинкой. «Это не тебе, – сказал он. – Это нам». Я тогда не поняла...

На стоянке у вокзала горели два фонаря, и один из них моргал, как будто подмигивал сам себе. Борис вышел из своей старой «Волги», хлопнул дверью и оглядел пустую стоянку. Ночь была та самая, глухая, когда пассажиров нет после последней электрички, а до первой – ещё часа три. Самое пустое время суток. Самое честное. Борис эту пустоту любил. В ней никто не врал – ни люди, ни улицы, ни собственные мысли. Он сунул руки в карманы жилета-безрукавки. Безрукавка была ватная, серая, с вытертым воротником...

Отец говорил: «Хороший забор – хороший сосед». Я запомнил это в двенадцать лет, когда он вколачивал последний столб на границе нашего участка. Тогда мне казалось – мудрость. Сейчас, в свои сорок семь, я думал об этой фразе каждый раз, когда видел соседа Кондрата. И мудрости в ней оставалось всё меньше. Субботнее утро началось с того, что я вышел на крыльцо с кружкой и чуть не выронил её. Кондрат стоял у забора. Не просто стоял – раскачивал угловой столб. Тот самый, который отец вкапывал при мне тридцать пять лет назад...

Если бы я тогда не поехал за ним на велосипеде – так бы и не узнал. А узнал – и до сих пор молчу. Почти. Я увидел его первый раз в среду, в начале лета. По нашей деревенской дороге шёл мужчина с двумя большими канистрами для молока. Канистры были серебристые, гудели на каждом шагу, и от них пахло так, будто только что подоили корову прямо у нас под забором. Я стоял у калитки и ел хлеб с вареньем. Смотрел. Мужчина был высокий. Спина у него держалась прямо, как палка, хотя канистры были тяжёлые – полные...

Фотоаппарат он заметил случайно. Лежал на краю раскладного стола, между коробкой с ёлочными игрушками и стопкой журналов «Огонёк». Старый «Зенит», потёртый, с вмятиной на корпусе. Тяжёлый, настоящий. Рядом поблёскивал латунный самовар с выломанным краником, висел на гвоздике китель без пуговиц, стояла пирамидка из фарфоровых слоников – штук семь, один без хобота. – Сколько? – спросил Валентин у продавца. Продавец – мужичок в вязаной шапке, надвинутой до бровей, – поднял глаза от кроссворда. – Пятьсот...

Попугай сидел на жёрдочке, наклонив голову, и смотрел на меня так, будто это я в доме новенькая, а не он. Я поставила клетку на кухонный стол и выдохнула. За окном сыпал мелкий дождь. Пальцы слегка дрожали – не от усталости, а от особого напряжения, которое бывает, когда везёшь что-то живое. Клетка скрипела на поворотах, Архип молчал всю дорогу и цеплялся лапкой за прутья. – Ну здравствуй, Архип, – сказала я. Он перебрал лапкой зёрнышко, покосился и выдал спокойное, почти человеческое: – Здравствуй...

Радиоприёмник захрипел, и Андрей щёлкнул по его боку ладонью. Старая привычка – бить технику, если захрипела. Голос ведущей вернулся – тёплый, чуть сиплый. – Доброй ночи тем, кто не спит. Вы слушаете «После полуночи». Сегодня говорим о сожалениях. О вещах, которые мы не сделали и не сказали. Три часа ночи. На подоконнике приёмник «Океан» – отцовский, с круглым колёсиком и стёртой шкалой. Полгода назад здесь стояла Дашина кружка. Кружки больше не было. Даши тоже. Кружку Даша забрала последним рейсом – вернулась уже после того, как машина с вещами уехала, специально ради неё...

Калитка скрипнула, как старая радиола – тем же протяжным звуком, который я помнила лет с шести. Бабушка стояла на веранде, щурилась на солнце и держала в руках эмалированную кружку. А потом вдруг всплеснула руками и закричала так, будто я пропала двадцать лет назад. – Валюша! Валюша, ну наконец-то! Я же знала, знала, что ты придёшь! Я замерла у калитки. Рюкзак тянул плечо, в руке болтался пакет с гостинцами – чай, сыр, мармелад её любимый, с апельсиновой коркой. Я открыла рот, чтобы сказать «бабуль, это я, Арина», и не сказала...