Сёстры Тумбинские

Я приехал сюда с твёрдым решением не выходить из комнаты. Не из тех я, кто доживает свой век «вместе с этими». Мне семьдесят пять, голова ясная, спина пока держит. И если уж так вышло, что меня сюда привезли, – это ещё не значит, что я обязан с кем-то знакомиться, играть в лото и улыбаться нянечкам. Я расставил на тумбочке две книги, повесил пиджак на спинку стула и сел у окна. На том и порешил: вот моя крепость, и за порог я выходить не стану. Гена, сын, помог занести сумки. Стоял в дверях, мял в руках кепку, говорил быстро, не глядя в глаза...

Она подошла к моему окошку в самом конце дня, когда я уже накрывала весы салфеткой и сводила остаток марок. Невысокая, в светлом плаще не по сезону, с сумкой, которую держала обеими руками у живота, будто боялась, что отнимут. Лет ей было около семидесяти. И она сказала то, чего я не слышала ни от кого за тридцать лет. – Простите. У вас должно быть письмо. До востребования. На имя Агаты Соколовой. Я положила карандаш. За тридцать лет в этом отделении я научилась не вздрагивать ни от чего. Но тут у меня внутри всё остановилось, как стрелка на старых весах, когда снимаешь груз...

Дом стоял на краю посёлка, разделённый надвое: в одной половине жил хозяин, другую сдавал через соседку. Полина сняла её, потому что было дёшево, а ей, молодому логопеду, только что распределённой в местную поликлинику, выбирать особо не приходилось – на зарплату начинающего специалиста не разгонишься. Хозяина она первые дни почти не видела. Только свет в его окне по вечерам – ровный, одинокий – и тень, что иногда подолгу замирала у стекла, глядя в темноту двора. Соседки на работе рассказали: Степан...

Вдова не слышала ни одной речи на прощании с мужем. И попросила меня перевести ей не то, что говорят, – а то, что есть на самом деле. Меня зовут Инна, я сурдопереводчик. Двадцать лет перевожу глухим то, что говорят слышащие: в поликлинике, у нотариуса, в суде, в загсе. Работа простая, если держать одно правило – переводить точно. Не смягчать, не дописывать, не выбрасывать ни слова. Чужие слова не мои. Я мост, а не судья: что человек сказал, то и передаю, а уж верить или нет – дело того, для кого перевожу...

У меня есть тетрадка в клетку, обычная, школьная, на сорок восемь листов. На обложке кораблик с парусом, который явно никуда не плывёт. Я веду в ней дневник цветочника. Не свой – чужой. Дневник всех, кто заходит в мою лавку за букетом. Меня зовут Алёна. Мне тридцать семь, я держу маленькую цветочную лавку в полуподвале, два окна на уровне ног прохожих. С улицы видно, как мимо проходят сапоги, кроссовки, лакированные туфли, детские валенки. По обуви я давно научилась угадывать, кто сейчас зайдёт. Тетрадка лежит под прилавком, рядом с секатором и катушкой атласной ленты...

Чемодан Николай нашёл в самом углу, за стопкой журналов и трёхлитровыми банками. Коричневый, с облезшими углами и замком, похожим на челюсть старой собаки. Ему шестьдесят три, и он думал, что знает про этот дом всё. Но дом знал больше. Дом продавали. Так решила Лида, его сестра. Мама ушла полтора года назад, отец – задолго до неё. Дом стоял пустой, и Лида сказала – хватит платить за свет и сторожа, пора отпускать. Николай не спорил. Почтальоны вообще редко спорят. Они привыкли разносить чужие новости, а не выдумывать свои...

Если бы мне год назад сказали, что я стану ждать четверга, как в детстве ждал каникул, я бы покрутил пальцем у виска. А вот поди ж ты. Год назад закрылся склад, где я работал кладовщиком, и дядька сосватал меня в автолавку. Фургон с будкой, хлеб, крупа, консервы, три маршрута в неделю. Самая дальняя точка называлась Звонари – одиннадцать километров грейдера, потом лесом, потом полем вдоль речки. – Конец географии, – сказал сменщик, отдавая ключи. – Торговли на грош, дороги на полдня. Терпи. Я и терпел...

– Собирайся, в четверг идём танцевать, – объявила Люся по телефону голосом, которым объявляют посадку на поезд. – Кружок при доме культуры. Бальные. Для тех, кому за. – За что? – уточнила я. – За всё, Альбина. Я нас обеих уже записала. Форма одежды – юбка и каблук. Спорить с Люсей бесполезно, это знает весь наш двор. Я положила трубку и задумалась. Каблук у меня имелся. Вернее, два – на туфлях, которые я не носила ни разу в жизни. Коробка стояла на шкафу, под зимними шапками. Я добыла её, сдула пыль, развязала бечёвку...

«То-очу ножи-но-ожницы! Пра-авлю бритвы, топоры-ы!» Крик поднялся между пятиэтажками, задел бельевые верёвки и замер где-то у телевизионных антенн. Двор не ответил. Матвей Ермолаевич не обиделся. Дворы как люди: один откликается сразу, другому надо дать время. Он опустил станок со спины на асфальт у скамейки, поправил полотняную кепку и крикнул ещё раз – нараспев, с подъёмом на конце, как кричал когда-то его отец, а до отца, говорят, и дед. Утро было летнее, неторопливое. Голуби топтались на козырьке...

Банка из-под огурцов стояла у меня на ладони, и в ней, на дне, шевелились три пчелы. Женщина, которая её принесла, молчала. Я поднял стекло к свету и увидел: одна уже почти не двигается – лапки поджаты, крылья слиплись. – Это всё, что осталось, – сказала она. – От отцовской пасеки. Я перевёл взгляд на неё. Светлое пальто, не по сезону тонкое. Волосы собраны в узел на затылке, одна прядь выбилась и прилипла к щеке – она её не поправляла. В руке мяла связку ключей, будто хотела их согреть. – Вы Илья? Мне ваш адрес дал Фёдор Иваныч с рынка...

Последнюю смену ей поставили на воскресенье, как самую обычную. В графике так и стояло: «дежурная Самойлова М. Г.» – и никакой пометки о том, что после этого воскресенья самого графика больше не будет. Мария Гавриловна пришла затемно. Отперла будку, включила обогреватель, поставила чайник. Будка была маленькая, на одного: стол, телефон в железном ящике, окно на пути. За без малого сорок лет она выучила это окно наизусть. Менялись в нём только времена года. Рычаг шлагбаума стоял у двери, отполированный ладонями до тёплого блеска...