Сёстры Тумбинские

Стакан стоял на лавочке у боковой двери архива, и снизу на него был натянут серый шерстяной носок. Толстый, домашней вязки, с обвисшей пяткой. Кто-то надел его на картон, как чехол, чтобы кофе подольше держал тепло. Я смотрела на это и не понимала, смеяться мне или нет. Город встретил меня котельной за окном и спинами, которые не оборачивались. Я приехала в конце зимы, по переводу, одна. Мне за пятьдесят, и я давно привыкла, что у меня есть работа, съёмная комната на улице Подлесной и больше ничего такого, за что держатся люди...

В нашем посёлке почту разносят пешком. Машины весной не пройдут, дорогу развозит так, что сапог уходит по голенище. Я хожу этим маршрутом тридцать два года. Знаю, у кого собака без привязи, кому пенсию наличными, а кому на книжку. Знаю, кто ждёт писем, а кто давно перестал. Бавыкина Зоя Тарасовна ждала всегда. Её дом стоит последним перед поворотом к колодцу, синий, с резными наличниками, которые когда-то делал муж. Сын у них один, Гриша. Уехал в город учиться, остался, потом подался ещё дальше, в края, откуда письмо идёт две недели...

Дом мой стоит на отшибе, последний по Кривой улице, дальше только овраг да поле, а за полем уже ничего, белое до самого леса. Соседей у меня нет с той поры, как Анна Тихоновна перебралась к дочери в район, и осталась я тут одна сторожить свой край деревни, печку да старую яблоню под окном. Зовут меня Зинаида Павловна, по-уличному просто баба Зина, и зим в этом доме пережила столько, что и считать перестала. Зима в тот год легла рано. Снег пошёл ещё до Покрова, а к декабрю замело так, что калитку утром приходилось толкать плечом...

Если вы думаете, что в хоре поют, значит, вы не были на наших репетициях. У нас в основном выясняют, кто кого перепоёт. Поют в перерывах. Я в «Рябинушке» восьмой год. Стою во втором ряду, среди альтов, и из зала меня видно наполовину – вторую половину закрывает Изольдино плечо. Изольда у нас прима. Это не должность, это устройство души. Она и в гардеробе стоит на полшага впереди очереди. До районного смотра оставалось две недели. Наша руководительница Инесса Робертовна выставила на рояль жестяную коробочку с барбарисками...

Раньше я кормила полшколы, а теперь мне самой неловко зайти в столовую при поликлинике – боюсь, что не хватит на компот. Меня зовут Лукерья Тарасовна, и почти всю жизнь я простояла у плиты в школе номер четыре, на улице Ольховой. Сорок один год у одного котла. Дети звали меня тётя Луша, директор, царствие ему, звал «наша кормилица». Я и правда кормила. Это была не работа, это была вся я. Я знала, кто из малышей любит горбушку, кто оставляет лук, кто прячет котлету в карман для собаки во дворе. А теперь руки мои годятся только держать палку да перебирать в кошельке мелочь...