Сёстры Тумбинские

На стоянке у вокзала горели два фонаря, и один из них моргал, как будто подмигивал сам себе. Борис вышел из своей старой «Волги», хлопнул дверью и оглядел пустую стоянку. Ночь была та самая, глухая, когда пассажиров нет после последней электрички, а до первой – ещё часа три. Самое пустое время суток. Самое честное. Борис эту пустоту любил. В ней никто не врал – ни люди, ни улицы, ни собственные мысли. Он сунул руки в карманы жилета-безрукавки. Безрукавка была ватная, серая, с вытертым воротником...

Отец говорил: «Хороший забор – хороший сосед». Я запомнил это в двенадцать лет, когда он вколачивал последний столб на границе нашего участка. Тогда мне казалось – мудрость. Сейчас, в свои сорок семь, я думал об этой фразе каждый раз, когда видел соседа Кондрата. И мудрости в ней оставалось всё меньше. Субботнее утро началось с того, что я вышел на крыльцо с кружкой и чуть не выронил её. Кондрат стоял у забора. Не просто стоял – раскачивал угловой столб. Тот самый, который отец вкапывал при мне тридцать пять лет назад...

Если бы я тогда не поехал за ним на велосипеде – так бы и не узнал. А узнал – и до сих пор молчу. Почти. Я увидел его первый раз в среду, в начале лета. По нашей деревенской дороге шёл мужчина с двумя большими канистрами для молока. Канистры были серебристые, гудели на каждом шагу, и от них пахло так, будто только что подоили корову прямо у нас под забором. Я стоял у калитки и ел хлеб с вареньем. Смотрел. Мужчина был высокий. Спина у него держалась прямо, как палка, хотя канистры были тяжёлые – полные...

Фотоаппарат он заметил случайно. Лежал на краю раскладного стола, между коробкой с ёлочными игрушками и стопкой журналов «Огонёк». Старый «Зенит», потёртый, с вмятиной на корпусе. Тяжёлый, настоящий. Рядом поблёскивал латунный самовар с выломанным краником, висел на гвоздике китель без пуговиц, стояла пирамидка из фарфоровых слоников – штук семь, один без хобота. – Сколько? – спросил Валентин у продавца. Продавец – мужичок в вязаной шапке, надвинутой до бровей, – поднял глаза от кроссворда. – Пятьсот...

Попугай сидел на жёрдочке, наклонив голову, и смотрел на меня так, будто это я в доме новенькая, а не он. Я поставила клетку на кухонный стол и выдохнула. За окном сыпал мелкий дождь. Пальцы слегка дрожали – не от усталости, а от особого напряжения, которое бывает, когда везёшь что-то живое. Клетка скрипела на поворотах, Архип молчал всю дорогу и цеплялся лапкой за прутья. – Ну здравствуй, Архип, – сказала я. Он перебрал лапкой зёрнышко, покосился и выдал спокойное, почти человеческое: – Здравствуй...

Радиоприёмник захрипел, и Андрей щёлкнул по его боку ладонью. Старая привычка – бить технику, если захрипела. Голос ведущей вернулся – тёплый, чуть сиплый. – Доброй ночи тем, кто не спит. Вы слушаете «После полуночи». Сегодня говорим о сожалениях. О вещах, которые мы не сделали и не сказали. Три часа ночи. На подоконнике приёмник «Океан» – отцовский, с круглым колёсиком и стёртой шкалой. Полгода назад здесь стояла Дашина кружка. Кружки больше не было. Даши тоже. Кружку Даша забрала последним рейсом – вернулась уже после того, как машина с вещами уехала, специально ради неё...

Калитка скрипнула, как старая радиола – тем же протяжным звуком, который я помнила лет с шести. Бабушка стояла на веранде, щурилась на солнце и держала в руках эмалированную кружку. А потом вдруг всплеснула руками и закричала так, будто я пропала двадцать лет назад. – Валюша! Валюша, ну наконец-то! Я же знала, знала, что ты придёшь! Я замерла у калитки. Рюкзак тянул плечо, в руке болтался пакет с гостинцами – чай, сыр, мармелад её любимый, с апельсиновой коркой. Я открыла рот, чтобы сказать «бабуль, это я, Арина», и не сказала...

В посёлке было сорок семь домов. Роман пересчитал их на третий день – от скуки, от непривычки, от желания хоть как-то вписать себя в это новое место. По почтовым ящикам у начала улицы выходило именно столько. А когда прошёл пешком по всем переулкам, получилось сорок восемь. Разница была небольшая. Но Роман преподавал географию восемь лет – сначала в областном центре, потом в районной школе, – и привык, что цифры должны сходиться. Всегда и сходятся, если смотреть внимательно. Он был невысокий, чуть сутулый в плечах – оттого, что годами склонялся над картами на учительском столе...

Река пахла мокрой глиной. Каждое утро – одно и то же. Я спускался по тропинке мимо газетного киоска, огибал клумбу с бархатцами, садился на вторую скамейку от моста и откручивал крышку термоса. Чай внутри был всегда одинаковый – чёрный, без сахара, с двумя листьями мяты. Галя так заваривала. Я так и не научился по-другому. Семь лет я ходил сюда. Каждое утро перед работой. Садился, доставал книгу. Открывал на закладке. И не читал. Я работаю в библиотеке на Мостовой. Двадцать шесть лет подряд. Сначала учеником, потом младшим сотрудником, теперь заведую отделом периодики...

Я проснулся за минуту до будильника. Так бывало каждое утро последние сорок семь лет – тело само знало, когда пора. Четыре сорок пять. Темно, тихо, на кухне капает кран. Я лежал и думал, что завтра он разбудит меня в пустой день. Без маршрута. Без расписания. Без смысла вставать в четыре сорок пять. Последний рейс. Я лежал ещё немного и слушал, как капает кран. Надо было починить его ещё летом. Жена всегда просила – «Андрюш, вода уходит, счётчик мотает». А я откладывал: сегодня смена длинная, завтра подменяю Колю, в воскресенье баня...

И тут я увидела в новой съёмной квартире, – чужие цветы. Весь балкон заставлен горшками: герань, фиалки, вьюнок с белыми колокольчиками. Я подумала, что ошиблась дверью. Когда смотрела квартиру вечером на балкон не заходила. Ключ подошёл. Квартира та самая. А цветы – нет. Горшки стояли плотно, один к одному. Земля сухая, листья пожелтели. Но они держались. Упрямые. Пахло землёй и чем-то сладковатым. В аптеке, где я работала восемь лет, пахло иначе – сухо, стерильно, ментолом. А тут – живое. Я поставила сумку у порога, не раздеваясь...

Перчатка выпала из сумки, когда я доставала телефон. Я этого даже не заметила. Автобус подъехал, двери открылись, и я запрыгнула на подножку, прижимая к уху трезвонящий мобильник. – Ульяна, тут заказ на субботу, три яруса, с мастикой! – голос Нади, моей напарницы, звенел так, будто речь шла не о торте, а о запуске ракеты. – Клиентка нервная, уже два раза перезванивала! – Приеду – разберёмся, – я плюхнулась на сиденье и только тут поняла, что левая рука мёрзнет. Перчатка. Вишнёвая, вязаная, с косичками по краю...