Детективы

Ремонт шёл третий день. Артём сдирал обои в маленькой комнате, я зашла посмотреть. – Странно, – он постучал по стене. – Тут везде штукатурка, а здесь фанера какая-то. Я подошла ближе. Под содранными обоями с блёклыми розочками виднелась деревянная панель. – Может, заделали что-то? Артём нашёл край и поддел отвёрткой. Фанера поддалась с треском. За ней оказалась ниша. Небольшая, сантиметров тридцать в глубину. А в ней – картонная коробка из-под обуви, покрытая пылью. Мы переехали неделю назад. Квартира досталась нам от пожилой женщины – Веры Павловны Гущиной...

В три ночи в круглосуточном магазине не бывает случайных людей. Я знала это после четырёх лет работы за кассой. Загулявшие заходят за снеками и колой. Таксисты – за кофе и энергетиками. Бессонники – за чем угодно, лишь бы не сидеть в четырёх стенах наедине с тишиной. Он появился две недели назад. Каждую ночь – ближе к трём. Хлеб и молоко, больше ничего. Белый нарезной, жирность два с половиной процента. Платил наличными – ровная сумма, сдачу не брал. Уходил, не оглядываясь, не смотрел на чек. Я думала – одинокий...

Они пришли в понедельник. Я возвращалась с работы. Поднялась на свой этаж – и увидела их у двери. Двое мужчин. Ждали. – Вера Павловна Рогова? Тот, что постарше, шагнул навстречу. Дорогой пиджак, воротник рубашки чуть замят. За ним – кто-то помоложе, с папкой под мышкой. – Да. А вы кто? – Эдуард Чалый. Я был другом вашего отца. Был. Прошедшее время. Семь месяцев прошло – а я всё никак не могла привыкнуть к этому «был». – Можно войти? Разговор важный. Я пропустила их в комнату. Квартира пахла отцовским одеколоном – он выветривался медленно, как и моя надежда, что всё как-нибудь устроится...

Незнакомый номер. Я обычно не беру такие, но что-то заставило ответить. – Вера Николаевна Рябова? – Да. Кто это? – Меня зовут Артём Громов. Вы меня не знаете. Но мой отец... он оставил завещание. И там указаны вы. Я молчала. Имя ничего не говорило. – Простите, – сказала я. – Вы, наверное, ошиблись. – Рябова Вера Николаевна, проживающая в Подольске? – Да. Но я не знаю никакого Громова. Пауза. Тяжёлый вздох на том конце. – Я тоже не понимаю. Отец умер две недели назад. Мы с матерью обратились к нотариусу, открыли наследственное дело...

На всех фотографиях моего детства была тень. Замечала её с самого раннего возраста – тёмное пятно сбоку, размытое, но явно похожее на человека. Мама говорила: дефект плёнки. Папа кивал. Верила им. А что ещё оставалось? Мне тридцать семь. Папы нет уже пять лет. Мама переезжает в квартиру поменьше – трёхкомнатная стала ей велика. Помогаю разбирать вещи. Антресоли, шкафы, коробки с надписями «Старое», «Разобрать», «Выбросить». Мама двигалась медленно. Останавливалась у каждой вещи, держала, откладывала...

Телефон зазвонил ровно в полночь. Я смотрела на экран и знала, что услышу. Тишину. Потом короткие гудки. Как вчера. Как позавчера. Как каждую ночь последние три месяца. Номер не определялся – на экране только надпись «Скрытый номер». Как будто звонит никто. Как будто звонит пустота. Я нажала «ответить». – Алло? На том конце – ничего. Такая густая пустота, что казалось: кто-то дышит в трубку. Но нет. Ни звука. Пять секунд. Десять. И – отбой. Я положила телефон на тумбочку и уставилась в потолок. За окном январская ночь – чёрная, глухая, беззвёздная...