Сёстры Тумбинские

Тетрадь в клетку лежала на верхней полке сорок один год. Каждый сентябрь я доставала её, листала, убирала обратно. Лёнина тетрадь. Обложка выцвела, уголки растрепались, клеточки на страницах стали бледно-серыми, почти прозрачными. Но чернила держались – синие, густые, с лёгким наклоном вправо. Как будто Лёня до сих пор сидел рядом и дописывал условие. Мне было двадцать шесть, когда он впервые протянул её – перевязанную канцелярской резинкой. «Это не тебе, – сказал он. – Это нам». Я тогда не поняла...

На стоянке у вокзала горели два фонаря, и один из них моргал, как будто подмигивал сам себе. Борис вышел из своей старой «Волги», хлопнул дверью и оглядел пустую стоянку. Ночь была та самая, глухая, когда пассажиров нет после последней электрички, а до первой – ещё часа три. Самое пустое время суток. Самое честное. Борис эту пустоту любил. В ней никто не врал – ни люди, ни улицы, ни собственные мысли. Он сунул руки в карманы жилета-безрукавки. Безрукавка была ватная, серая, с вытертым воротником...

Отец говорил: «Хороший забор – хороший сосед». Я запомнил это в двенадцать лет, когда он вколачивал последний столб на границе нашего участка. Тогда мне казалось – мудрость. Сейчас, в свои сорок семь, я думал об этой фразе каждый раз, когда видел соседа Кондрата. И мудрости в ней оставалось всё меньше. Субботнее утро началось с того, что я вышел на крыльцо с кружкой и чуть не выронил её. Кондрат стоял у забора. Не просто стоял – раскачивал угловой столб. Тот самый, который отец вкапывал при мне тридцать пять лет назад...

Если бы я тогда не поехал за ним на велосипеде – так бы и не узнал. А узнал – и до сих пор молчу. Почти. Я увидел его первый раз в среду, в начале лета. По нашей деревенской дороге шёл мужчина с двумя большими канистрами для молока. Канистры были серебристые, гудели на каждом шагу, и от них пахло так, будто только что подоили корову прямо у нас под забором. Я стоял у калитки и ел хлеб с вареньем. Смотрел. Мужчина был высокий. Спина у него держалась прямо, как палка, хотя канистры были тяжёлые – полные...

Фотоаппарат он заметил случайно. Лежал на краю раскладного стола, между коробкой с ёлочными игрушками и стопкой журналов «Огонёк». Старый «Зенит», потёртый, с вмятиной на корпусе. Тяжёлый, настоящий. Рядом поблёскивал латунный самовар с выломанным краником, висел на гвоздике китель без пуговиц, стояла пирамидка из фарфоровых слоников – штук семь, один без хобота. – Сколько? – спросил Валентин у продавца. Продавец – мужичок в вязаной шапке, надвинутой до бровей, – поднял глаза от кроссворда. – Пятьсот...