Читаем сердцем. Эхо нашей юности

Галина Степановна резко поднялась с кресла. Старая сберкнижка в ее руках мелко дрожала, уголки мягкого серого картона сминались под побелевшими от напряжения пальцами. Впервые за всю свою жизнь Антон видел бабушку такой — потерявшей свой всегдашний ледяной контроль, лишенной привычного высокомерия. Лицо ее, обычно бледное и строгое, пошло красными пятнами, а тонкие губы скривились в злой, презрительной усмешке. Вы читаете продолжение первой части. — Мягкотелый дурак! — ее голос сорвался на визг, резким эхом отразившись от хрусталя в старой чешской стенке...

Антон молча смотрел на стопку блинов в центре стола. Тяжелый, душный запах жареного теста мешался с ароматом поминальной кутьи и старых, выцветших обоев. Сегодня был сороковой день. Семья собралась в просторном зале панельной многоэтажки, чтобы помянуть деда Матвея. За огромным раздвижным столом, купленным еще при Брежневе, сидели немногочисленные родственники. Звенели вилки о фарфоровые тарелки, кто-то тихо переговаривался. А во главе стола восседала Галина Степановна. Бабушка сидела с идеально прямой спиной, поправив очки в строгой роговой оправе...

Слёзы лились потоком, обжигая щёки и капая на пожелтевший тетрадный листок. Вера сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к дверце старого дубового шкафа. И внутри неё поднималась тёмная, удушливая волна ярости. Вы читаете продолжение первой части. Тридцать лет. Целых тридцать лет её жизни были перечёркнуты одной чудовищной ложью. В ушах вдруг зазвучал скрипучий, безапелляционный голос Тамары Васильевны, словно мать всё ещё стояла здесь, в этой пропахшей корвалолом квартире. – Он слесарь, а ты студентка, он потянет тебя на дно! – кричала тогда мать...

Вера стояла посреди пустой комнаты. Вот уже сорок дней прошло с тех пор, как не стало Тамары Васильевны. Зеркала всё ещё были завешены плотной тёмной тканью, словно в этой квартире навсегда решили отменить солнечный свет. В воздухе тяжело и густо висел запах застарелого корвалола, смешанный с ароматом нафталина и лавандового мыла. Вере было пятьдесят два года. Женщина с тёмно-русыми волосами, тронутыми ранней сединой, и навсегда поселившейся усталостью в серых глазах. Её собственная жизнь давно превратилась в ровную, лишённую красок колею...

За окном давно стемнело. Августовская ночь опустилась на поселок густой, теплой пеленой, в которой громко трещали сверчки. Аня сидела за кухонным столом, покрытым выцветшей клеенкой. Рядом слабо светил старый пузатый торшер с тканевым абажуром, украшенным пожелтевшей бахромой. Он отбрасывал на бревенчатые стены мягкие, уютные тени. Вы читаете продолжение первой части. Аня не отрывала взгляда от черно-белой фотографии. Солидный мужчина в гимнастерке без погон смотрел на бабушку с бесконечной нежностью...

В кабинете нотариуса пахло дорогой бумагой, холодным кофе и почему-то больницей. Аня сидела на краешке черного кожаного дивана, сложив руки на коленях, и смотрела в окно, за которым плавился от августовской жары город. А напротив неё, вальяжно развалившись в кресле, сидел двоюродный брат Стас. Он то и дело позвякивал брелоком от дорогой иномарки и поглядывал на свои часы. Рядом с ним суетилась тетя Рита, Анина родная тетка. У неё была идеальная, залитая лаком укладка, а тонкие губы то и дело поджимались в нетерпении...

Короткая июньская ночь в центральной полосе никогда не бывает по-настоящему темной. Небо над «Сосновкой» сохраняло глубокий, прозрачно-синий оттенок, сквозь который слабо проглядывали редкие звезды. В центре поселка, на пересечении узких грунтовых дорожек, там, где невидимые линии от старого колодца, участка номер три и въездных ворот сходились в идеальный треугольник, кипела работа. Вы читаете продолжение девятой главы. Первая глава. Вторая глава. Третья глава. Четвертая глава. Пятая глава. Шестая глава...

В середине июня долгие, светлые летние вечера казались бесконечными. Солнце лениво и неохотно опускалось за горизонт, окрашивая небо над верхушками сосен в нежные, персиково-розоватые тона. Воздух в дачном кооперативе «Сосновка» был густым, как мед, и до одури сладким: повсюду буйно, белой пеной цвел чубушник, который дачники по привычке называли жасмином, а на ухоженных клумбах раскрывали свои тяжелые, бархатные бутоны первые пионы. Над нагретой за день землей стоял ровный, убаюкивающий комариный гул...

В эту субботу воздух над центральной площадью дачного кооператива «Сосновка» буквально дрожал от напряжения. Возле ржавой пожарной рынды собралась плотная толпа. Взрослые дачники, обычно обсуждавшие урожай огурцов и способы борьбы с медведкой, сегодня были бледными, злыми и растерянными...

Утро после разрушительной грозы выдалось пронзительно ясным и тихим. Природа словно извинялась за вчерашнее буйство: небо очистилось до звенящей, почти прозрачной голубизны, а в глубоких лужах на размытой грунтовой дороге отражались верхушки умытых сосен. Воздух был густым, пах озоном, мокрой древесной корой и прибитой к земле дорожной пылью. Вы читаете продолжение шестой главы. Первая глава. Вторая глава. Третья глава. Четвертая глава. Пятая глава. Двенадцатилетний Андрей Кузнецов шагал по центральной аллее кооператива, перепрыгивая через самые большие лужи...

Этот июньский день в «Сосновке» выдался невыносимо, мучительно тяжелым. С самого раннего утра небо над дачным кооперативом затянуло белесой, глухой пеленой, сквозь которую солнце светило как тусклая лампочка в пыльном плафоне...

Следующий день на участке семьи Беловых начался с оглушительного, эпического грохота, который распугал всех окрестных воробьев. Следом раздался тяжелый, полный вселенской скорби вздох и характерный звук падающего металлического молотка. Вы читаете продолжение четвертой главы. Первая глава. Вторая глава. Третья глава. Михаил Эдуардович Белов, школьный учитель литературы с двадцатилетним стажем, стоял посреди грядки с недозревшими кабачками и растерянно поправлял сползшие на самый кончик носа очки в роговой оправе...