Читаем сердцем. Эхо нашей юности

День следующего дня тянулся мучительно долго. Воздух в старом подъезде прогрелся за день и теперь пах сырой штукатуркой, нагретой пылью и соседскими борщами. Антон переминался с ноги на ногу перед дверью пятой квартиры. Дверь была тяжелая, обитая темно-вишневым дерматином, который стягивали металлические гвоздики с натянутой между ними рыболовной леской. Вы читаете продолжение первой части. Мальчик занес руку для стука, но замер. Из-за дерматиновой преграды не доносилось ни звука работающего телевизора, ни звона посуды...

Август тысяча девятьсот восемьдесят второго года выдался в столице безжалостным. Солнце висело над старым двором, словно раскаленный медный таз, выжигая последние краски лета. Воздух дрожал над асфальтом густыми волнами, а из открытых настежь окон доносилось лишь монотонное гудение сонных мух да изредка — звон посуды на коммунальных кухнях. Антон бесцельно слонялся вдоль кирпичной стены своего дома. В свои двенадцать лет он ненавидел этот месяц. Август — это время пустоты. Все дворовые друзья давно...

Пионерский лагерь «Солнечный» был погружен в тяжелую, тягучую дремоту «тихого часа». Июльский зной плавил асфальтовые дорожки, над которыми дрожал раскаленный воздух. Даже вечно кричащие птицы в кронах вековых сосен замолчали, спрятавшись в густой тени...

Прошло три дня с того момента, как двое заклятых врагов вывалились из дыры в заборе, перепачканные лесной грязью, но объединенные великой общей тайной. Три дня, которые перевернули жизнь четвертого отряда с ног на голову. Вы читаете продолжение второй главы. Первая глава. Остальные ребята ничего не могли понять. Сёмка, главный лагерный сплетник, удивленно чесал затылок, глядя, как Мишка, вечный заводила и спортсмен, вдруг добровольно садится за один стол с «академиком» Вовкой. Исчезли ехидные подколки, прекратились тычки локтями на утренней линейке...

Тишина, опустившаяся на лесную поляну, казалась почти осязаемой. Она давила на уши, прерываясь лишь тяжелым, прерывистым дыханием двух мальчишек. Мишка, сжав кулаки до побеления костяшек, буравил взглядом своего заклятого врага...

Утро в пионерском лагере «Солнечный» всегда начиналось одинаково резко. Сначала над верхушками вековых сосен, окутанных сизой предрассветной дымкой, раздавался пронзительный, чистый звук горна. Он ввинчивался в уши, заставляя мгновенно вынырнуть из сладких утренних снов. А затем деревянный корпус оживал. Заскрипели, застонали старые панцирные сетки кроватей, зашлепали по дощатому полу босые ноги. И всюду — густой, въедливый запах скипидарной мастики, которой уборщицы щедро натирали полы в коридорах...

Солнце медленно и тяжело опускалось за дальний лес, окрашивая спокойную речную гладь в густые розовые и медные тона. Наступил тот самый короткий, золотой час летнего вечера, когда зной уже отступил, а настоящая ночная прохлада еще не успела подняться от воды...

Июльский зной висел над деревней плотным, осязаемым покрывалом. Илья сидел на крыльце бабушкиного дома и смотрел, как над раскаленной пыльной дорогой дрожит воздух. Возле синей водопроводной колонки топтались...

В то раннее утро 1985 года, сжимая в побелевших пальцах пробитый компостером картонный билет с синим штампом «ХАРЬКОВ», Надя забыла обо всем на свете. Недавняя измена жениха, ради которой обеспокоенные родители и отправили ее лечить нервы на юг, внезапно растворилась, исчезла, показалась мелкой и абсолютно неважной по сравнению с тем, что она натворила сама. Вы читаете продолжение первой части. До нее дошло: Костя, этот нелепый долговязый студент-физик в вечно съезжающих на нос очках, пожертвовал своей станцией назначения...

Июльское солнце 1985 года нещадно плавило асфальт перед Курским вокзалом. Воздух дрожал над раскаленными перронами, пах мазутом, горячей пылью и тем особенным предвкушением отпуска, которое всегда царит на железнодорожных узлах. Двадцатилетняя Надя стояла у вагона номер семь, крепко сжимая побелевшими пальцами ручку тяжелого коричневого чемодана из кожзаменителя. На ней был новый льняной сарафан цвета топленого молока, короткая стрижка открывала тонкую шею, а внутри у неё была звенящая, холодная пустота...

Их свадьба в середине двухтысячных прошла тихо, без белого платья, пышных кортежей и видеокамер. Ксения и Виктор просто расписались в районном ЗАГСе промозглым ноябрьским утром. Дома, на тесной кухне, где когда-то Ксения выплакивала свое горе, они накрыли скромный стол. Нина Сергеевна прослезилась от волнения, разливая шампанское в хрустальные фужеры из старого советского серванта. Виктор поднялся. Он долго крутил в больших мозолистых пальцах тонкую ножку бокала, посмотрел на Ксению, потом на восьмилетнюю Аню, жующую бутерброд, и сказал свой тост...

Поезд прибыл на облупленный перрон родного города ранним, промозглым утром начала двухтысячных. Ксения вышла из вагона с одним старым чемоданом, чувствуя внутри лишь звенящую пустоту и горечь абсолютного поражения. Город вокруг изменился. Исчезла серая пустота начала девяностых: на привокзальной площади суетились желтые юркие маршрутки-«Газели», ярко горели неоновые вывески ларьков и новых магазинов, шумели вещевые рынки, укрытые полосатыми тентами. Жизнь брала свое, стабилизировалась, обрастала новым «жирком»...