Православная Жизнь

Тяжкий грех не должен быть для христианина обычным ритмом жизни. Ненормально жить от Исповеди до Исповеди, заранее мирясь с тем, что еще упадешь, а потом снова все "решишь" у аналоя. Вот эта вредная установка и разъедает церковную жизнь изнутри: грешить, конечно, плохо, но это будто бы почти неизбежно; главное – потом покаяться. Отсюда рождается привычка не беречь себя от падения, а просто доживать до очередной Исповеди. И тогда покаяние незаметно сводится к процедуре: назвал грехи, выслушал разрешительную молитву, пошел дальше...

Человек способен получить милость и остаться прежним. Именно об этом апостол Павел говорит: «умоляем вас, чтобы благодать Божия не тщетно была принята вами» (2Кор. 6:1). Эти слова звучат строго, но в них нет жестокости. Павел не говорит, что благодать дана немногим, или что Бог скупится на помощь. Напротив, благодать подается щедро. Но апостол предупреждает: дар Божий можно принять так, что он не принесет плода. В толкованиях на этот стих прямо сказано: человек может стать причастником благодатных...

Тщеславие не должно выгонять человека из доброго дела. Если из-за тщеславных помыслов мы перестаем служить, помогать, учить, жертвовать, значит, победило не смирение, а тот же самый грех – только в другой форме. Митрополит Антоний (Храповицкий) именно так и советует: полезного для Церкви и ближних дела не оставлять, а за врывающиеся помыслы укорять себя и идти против них не бегством от дела, а продолжением дела ради пользы, а не ради помысла. Христос запрещает не доброе дело, а тщеславную цель в добром деле (Мф...

Такая фраза часто означает не гордое: «я слишком умен, чтобы верить в Бога», а другое, гораздо более честное: «я не встретил ответа, которому могу доверять». Вера не противопоставлена разуму. Человек может мыслить, спрашивать, сомневаться в собственных представлениях о Боге – и это само по себе не грех. Важно другое: во что превращается его вопрос. В честный поиск истины или в привычку ставить свое недоумение выше самой истины. Одно дело – спрашивать и искать. Другое – заранее решить, что Бог может быть только таким, каким человек готов Его принять...

Это не похвала скорби и не запрет на радость. Это слово о трезвении: там, где человек сталкивается с концом жизни, сердце легче просыпается от рассеянности. Екклесиаст говорит: «ибо таков конец всякого человека, и живой приложит это к своему сердцу» (Еккл. 7:2). То есть дом плача ценен не сам по себе, а тем, что там человек перестает жить так, будто смерть бывает только у других. В толкованиях этот стих читается именно так: память о конце не делает человека мрачным, она делает его серьезнее и правдивее...

Сразу оговоримся: сама эта градация взята не из православной книги, а из протестантской работы Стивена Артерберна и Джека Фелтона Toxic Faith: Understanding and Overcoming Religious Addiction, впервые изданной в 1991 году. Оба автора связаны с христианским консультированием и протестантской средой. Но сами проблемы, которые они поднимают, слишком узнаваемы, чтобы отмахнуться от них только потому, что книга не православная. Поэтому ниже мы не пересказываем ее буквально, а лишь упорядочиваем предложенные признаки и стараемся перевести их в более цельный и понятный язык...

Блаженный Августин говорит жестко: «Если чужая вещь, которая может быть возвращена, не возвращается, то покаяние недействительно, а только мнимое». Мы специально начинаем с этих слов, потому что вопрос рождается не из пустого любопытства, а именно из этой суровой мысли: что делать человеку, который и рад бы исправить старую неправду, но вернуть уже некому и некуда? Вот самый простой и очень человеческий пример. Внук когда-то украл у бабушки пять рублей на кино. Не от голода, не от беды – просто по глупости...

Похвала Богородицы – не просто красивый богородичный день. Это церковное благодарение за то, что через Пресвятую Деву в мир вошел Сам Христос. Поэтому в центре этой службы – не только любовь к Матери Божией, но и радость о Боговоплощении. Праздник этот называется Похвалой Пресвятой Богородицы, или Субботой Акафиста. Совершается он в субботу 5-й седмицы Великого поста, а сам Акафист читается накануне, в пятницу вечером, на утрене. И здесь уже есть одна важная черта: Церковь не просто вспоминает Богородицу, а дает Ей особое, уставное славословие...

– Что вы такое говорите, Вера Владимировна? Я даже не сразу поняла, что это мне. Наталья из второго подъезда остановилась на секунду, посмотрела на меня как-то резко – и сказала тихо, но так, что я сразу замолчала. – Зачем вы так про него? Я вспыхнула. – А что это вы за него заступаетесь? Но она уже скрылась в подъезде. Только дверь тяжело хлопнула. Я еще минуту стояла во дворе. Соседки молчали. Разговор рассыпался. Домой я поднялась злая. Весь вечер эта фраза крутилась в голове – «зачем вы так про него?»...

Просить о своем на богослужении можно. Но храм – не место, где человек стоит со своим списком нужд, пока рядом идет служба. Личное прошение должно входить в молитву Церкви, а не заслонять ее. Святитель Феофан Затворник говорит очень точно: в церкви есть «место и руководство своеличной молитве», и это прежде всего ектении. Диакон или священник возглашает, о чем Церковь молится, а человек в этот момент может сердцем приложить к этому и свою нужду. Поэтому ответ хора – «Господи, помилуй», «Подай, Господи» – не просто звук, а как будто общее дыхание всех, кто стоит в храме...

В этих словах есть правда. Но только тогда, когда мы не превращаем их ни в сладкое утешение, ни в оправдание собственной вялости. Бог действительно не любит держать кающегося у порога. В этом – почти вся радость Евангелия. Апостол Иоанн говорит прямо: «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1Ин. 1:9). А в притче о блудном сыне отец не ждет, когда тот успеет доказать перемену всей жизнью. Он видит его еще издали, бежит...

Бывает, человек выходит с Исповеди не облегченным, а растерянным. Он собирался, вспоминал, стыдился, ждал хотя бы нескольких слов, а батюшка выслушал, прочитал разрешительную молитву и ничего не сказал. И сразу поднимается тревога: все ли было по-настоящему? Услышал ли он меня? Неужели ему все равно? Такой вопрос понятен. В нем нет каприза. Он рождается из боли и неуверенности: человек пришел с самым сокровенным, а в ответ встретил молчание. Но здесь важно понять одну простую вещь: Исповедь – это прежде всего не разговор со священником, а покаяние перед Богом...