Православная Жизнь

Эта поговорка стала почти бытовой: ее произносят, когда хотят сказать, что хорошее желание само по себе еще ничего не гарантирует. Интересно, что выражение пришло не из церковных текстов, а из английской культуры Нового времени. В XVIII веке звучит афоризм: «ад вымощен добрыми намерениями». Но мысль, которую он выражает, по-настоящему серьезна и вполне согласуется с христианским опытом. Потому что одно намерение – еще не путь. Человек может искренне хотеть добра. Может желать "как лучше". Может быть убежден, что действует правильно...

Просить о смерти – неправильно. Не потому, что сама мысль о смерти "запрещена", и не потому, что христианин обязан изображать бодрость. Неправильно потому, что земная жизнь дана человеку не как наказание, а как время, в котором Господь еще дает ему возможность измениться, принести покаяние, научиться любви и созреть для вечности. Просьба «Господи, забери меня» чаще всего рождается не из веры, а из усталости, боли и желания прекратить борьбу. А это означает: человек просит не о встрече со Христом, а о прекращении креста...

Когда мы читаем проповеди святителя Иоанна Златоуста, важно помнить, в каком мире он жил. Это был конец античной эпохи, время, когда семейная жизнь в Римской империи рассыпалась. Брак все чаще воспринимался как удобная форма совместного быта, разводы становились обычным делом, супружеская верность ослабевала, а сама семья теряла внутреннюю устойчивость. Христианство входило в этот мир не как "одна из религий", а как сила, возвращающая браку достоинство. Иоанн Златоуст видел, что кризис семьи начинается не с бедности и не с внешних обстоятельств, а с повреждения нравственного основания...

Так начинает одну из своих кратких, почти пословичных мыслей святитель Николай Сербский. И продолжает: «Если строить днем, а ночью разрушать, никогда не построить. Если молиться Богу, а делать пред Ним злое, никогда ни соткать, ни построить дом своей души». В этих словах нет риторики и нет угрозы. Здесь простая духовная трезвость. Святитель говорит о том, что вера не может быть отдельным занятием "на время", а молитва – короткой остановкой среди жизни, которая потом продолжается по старым правилам...

На богослужения ходить надо – это факт. Причаститься Святых Христовых Тайн можно только во время Божественной литургии. Церковь живет Евхаристией, и христианская жизнь не сводится к домашней молитве. Поэтому, если человек может прийти в храм, он приходит. Но вместе с этим Церковь всегда знала человеческую немощь. Есть разница между тем, что трудно, и тем, что невозможно. Если человек тяжело болен или сильно ослаблен, если он физически не может дойти до храма, можно пригласить священника домой. То же касается больницы...

10 февраля Церковь вспоминает преподобного Ефрема Сирина, и в церковной памяти его имя почти неотделимо от одной молитвы, которую знает каждый православный человек. Есть молитвы, которые утешают, есть молитвы, которые содержат просьбы, есть молитвы благодарности. А есть молитва, которая словно собирает человека, возвращает его к трезвости и показывает, что в духовной жизни главное. Такова молитва преподобного Ефрема Сирина – краткая по словам и удивительно вместительная по смыслу. Она звучит в храме не как частное благочестивое чтение, а как один из центральных голосов Великого поста...

Этот вопрос возникает чаще, чем кажется. В церковной среде многие привыкли: если священника называют батюшкой, то его супругу – матушкой. Такая форма обращения действительно широко распространена в Русской Церкви и воспринимается как естественная. Но если посмотреть внимательнее, становится ясно: это не формальное звание, а традиционное уважительное обращение. Обращение "батюшка" само по себе является народным и неофициальным. Оно выражает отношение к священнику как к духовному отцу, к тому, кто совершает Таинства и несет пастырскую ответственность...

Церковный ответ на этот вопрос требует прежде всего трезвости. Дьявол не является "вторым началом" мира и не стоит рядом с Богом как равная сила. Он – падший ангел, существующий лишь в пределах Божьего попущения. В христианстве нет дуализма, где добро и зло равноправны. Есть Творец и есть творение, отпавшее от Него. Священное Писание говорит, что ангельский мир был сотворен добрым. Но любовь невозможна без свободы, а свобода предполагает возможность отказа. Часть ангелов, злоупотребив даром, отпала от Бога...

Иногда человеку приходит естественный вопрос: откуда взялись изображения Христа? Ведь Евангелия не оставили описания Его внешности. Мы не знаем, какого цвета были Его глаза, как именно Он выглядел. А кроме того, в разных странах и традициях Христос изображается по-разному: где-то строже и аскетичнее, где-то мягче, художественнее. Не значит ли это, что образ произволен? И не вступает ли сама практика изображений в противоречие с ветхозаветной заповедью, запрещающей идолов? Этот вопрос стоит разбирать спокойно, потому что он касается не искусства, а самого основания христианской веры...

Неделя о блудном сыне всегда звучит в Церкви как что-то очень личное. Это притча, которую знают почти все, но она не становится привычной, потому что говорит не о далекой истории, а о внутреннем устройстве человеческого сердца. Христос раскрывает здесь не только путь греха и покаяния, но и то, как человек постепенно уходит от Бога, иногда даже не замечая этого. Блудный сын покидает отчий дом не потому, что его там обижали. Дом был устроен правильно: в нем царили благочестие, труд, чистота. Но именно это и стало для младшего сына тягостным...

Мой новый проект забирал у меня все время. Я возился с текстами, корпел над бумагами, просыпался с одной мыслью и засыпал с другой. Ночью все продолжало крутиться в голове, и ближе к утру я выходил на балкон – покурить, остыть, просто постоять. Дом напротив был таким же обычным, как и мой: серые этажи, одинаковые окна, балконы с сушилками и старыми стульями. Я почти не смотрел туда, пока однажды не заметил в кресле старушку. Она просто сидела. Не читала. Не разговаривала по телефону. Не поливала цветы...

Мысль о монастыре приходит к людям по-разному. Иногда – как тихое желание тишины и молитвы. Иногда – как усталость от мира. Иногда – как внутренний порыв, который кажется почти неотложным. Но Церковь всегда относилась к таким решениям особенно трезво. Потому что монашество – не перемена образа жизни, а перемена всей меры существования. И здесь особенно важно слово святителя Феофана Затворника, который в одном из писем прямо наставляет: спешка в духовных решениях часто бывает признаком не зрелости, а смятения...