Дыхание классики

Октябрьский ветер, уже по-зимнему злой и колючий, бился в окна старого дома, словно просился внутрь, в тепло. Но в кабинете Сергея Афанасьевича Воронцова тепла не было. Воздух был стылым, пропитанным запахом остывших углей в камине, воска и ещё чем-то неуловимо сладким и страшным – запахом недавней смерти. Сергей Афанасьевич стоял у окна, вцепившись побелевшими пальцами в тяжёлый бархат портьеры. Он не смотрел на тело, лежащее на диване. Он смотрел в сад. Там, за мутным стеклом, ветер срывал с клёна последние листья...

Сад умирал. Не в муках, а так же тихо и достойно, как жил все эти сто лет – с той поры, как первый корень был опущен в липкую черную землю. Умирал, роняя на мокрую траву последние, сморщенные от ночных заморозков яблоки-падалицы. Воздух был густым, пах прелой листвой, грибницей и той особенной, пронзительной свежестью, какая бывает только в октябре перед самым закатом. В этом умирании не было ни тоски, ни страха. Была лишь великая, вселенская тишина. И в этой тишине двигалась одинокая фигура. Слепой...

Поздняя осень в тот год выдалась на редкость промозглой и серой. Дождь, не переставая, лил уже третьи сутки, превращая просёлочные дороги в непролазную грязь и наполняя воздух сыростью и запахом прелой листвы. В такую погоду даже самые крепкие избы в окрестных деревнях казались сиротливыми, а уж родовое гнездо Болотовых – и подавно. Алексей Николаевич Болотов, молодой наследник некогда богатого, а теперь почти разорённого имения, сошёл с почтовой повозки и остановился у покосившихся ворот. Сердце его сжалось...

Имение стояло на пригорке, окружённое старым парком, и издали казалось, что оно дремлет под тёплым летним солнцем. Дом был крепкий, с колоннами и мезонином, а вокруг него – сады, амбары, людские избы. Всё содержалось в порядке, дышало достатком и вековой устоявшейся жизнью. Так было при старой барыне. Но в то утро покой был нарушен. По главной аллее, поднимая тучи пыли, катила тяжёлая дорожная карета. Ворота распахнулись со скрипом, который показался всем дурным предзнаменованием. Из кареты вышел он...

Семён Ионыч Веретенников никогда не думал, что его лицо может сделаться семейным делом. Лицо было у него давно, служило исправно, особенных хлопот не причиняло и, по его собственному мнению, вполне могло дожить свой век без масляных красок, золочёной рамы и обязанности глядеть на детей и внуков со стены. Он привык видеть его по утрам в небольшом потемневшем зеркале над умывальником: глаза немного сонные, нос самый обыкновенный, щеки добрые, подбородок с ямочкой, которая в молодости будто бы нравилась его жене, а теперь уже принадлежала, скорее, семейной истории, чем красоте...

Дилижанс, натужно скрипя и покачиваясь, вкатился во двор усадьбы тётушки уже на закате. Воздух был густым, горячим и пах пылью, дёгтем и мятой, что росла у крыльца. Варвара Сергеевна, подобрав дорожное платье, с облегчением ступила на землю. После духоты кареты и тряской дороги даже этот пыльный двор казался спасением. Усадьба тётки, Анны Петровны, дремала в тёплых летних сумерках. Старый дом с облупившимися колоннами казался живым существом, уставшим от дневного зноя. В окнах гостиной горел мягкий свет, и на фоне занавесок чётко вырисовывался строгий силуэт хозяйки...