Истории, рассказы, эссе

Бабушка не любила разговоров "по душам". Не потому что была черствой. Просто она считала, что душа – не место для суеты. – Много слов – мало смысла, – говорила она и прикрывала рот ладонью, будто ставила точку. В детстве мне это казалось странным. Вокруг все учили обратному: говори, объясняй, отстаивай. А бабушка учила молчать. Не всегда, но вовремя. Когда родители ссорились, она уводила меня на кухню. Просто сажала рядом, клала руку мне на плечо и тихо говорила: – Сиди. Слушай. Но не вмешивайся...

Мама часто говорила обо мне одно и то же: – Какая же ты у меня трудная. Говорила не со злостью. Скорее, устало. Как говорят о погоде, к которой давно привыкли, но все равно каждый раз морщатся. Я действительно была неудобной. Я не умела соглашаться сразу. Задавала вопросы, когда от меня ждали молчания. Могла не приехать в выходной, если чувствовала, что больше не могу. Я забывала звонить. Иногда – нарочно. У мамы было другое представление о любви. Любовь – это быть рядом. Всегда. Без условий. Даже если внутри пусто...

Раньше я благодарила Бога осторожно. Не вслух – внутри. И всегда с оговоркой. «Спасибо, конечно… но если можно, пусть будет чуть лучше». Я не считала это торгом. Мне казалось, что это нормальный разговор: я стараюсь, терплю, не ропщу – а Бог, если видит, добавит. Немного здоровья. Немного спокойствия. Немного ясности. Я не просила лишнего. Я просила "как у людей". В храм я ходила рано утром, когда почти никого нет. Мне было важно, чтобы все прошло спокойно и правильно. Без суеты, без лишних людей...

Это было совсем не героически. Никто не хлопал дверями, не кричал, не уходил в слезах. Все произошло на обычной кухне, в обычном разговоре, в середине обычного дня. Позвонила сестра. – Ты же свободна в субботу? – спросила она тем тоном, которым не спрашивают, а уточняют формальность. – Нужно с папой посидеть. У меня дела. Я машинально открыла рот, чтобы сказать привычное: «да, конечно, как скажешь». И вдруг поймала себя на усталости. Не физической – глубже. Такой, от которой невозможно избавиться, просто хорошенько выспавшись...

Мне казалось, что у мамы была тяжелая судьба: ранний брак, переезды, вечная экономия, никакой карьеры – только дом, дети, работа и снова дом. Она редко говорила о себе. Почти никогда – о желаниях. И я была уверена: она просто не успевает жить. Когда я выросла, мне казалось, что я выбрала другой путь. Я больше знала, больше читала, больше понимала. Я была осторожнее в решениях и требовательнее к жизни. Я часто говорила себе: я не повторю ее судьбу. Мама слушала это спокойно. Иногда улыбалась. Никогда не спорила...

О своей вере я говорила так, как говорят о чем-то неприличном: вполголоса и только если прижмет. В сумке у меня лежал маленький крестик – не на цепочке, отдельно, в боковом кармане, где обычно хранится всякая мелочь. Я не носила его на шее. Мне казалось, что на шее он будет выглядеть как объявление. А я терпеть не могла объявлений о себе. Я жила так, будто внутри меня всегда стоял невидимый контролер: что подумают, как прозвучит, не смешно ли. И если кто-то рядом говорил «Господи», я делала вид, что не слышу...