Истории, рассказы, эссе

В автобусе было жарко ещё до отправления. Водитель включил отопление заранее, люди входили с мороза, расстёгивали куртки, снимали шапки. По окнам уже стекала вода, хотя автобус ещё стоял у платформы. Влажный воздух пах резиной, мокрой одеждой и сладким освежителем возле кабины. Женщина сидела у прохода. На свободное место возле окна она положила сумку. К отправлению в салоне оставалось ещё несколько мест. Мужчина вошёл последним. На нём была тёмная рабочая куртка со светоотражающей полосой на рукаве...

Раиса Петровна любила, когда книги стояли ровно. Не просто по алфавиту, не просто по отделам, не просто корешком к корешку. Ровно – значит так, чтобы между ними не было пустых щелей, случайных наклонов, чужих закладок, загнутых страниц и человеческой небрежности. Она работала в районной библиотеке уже тридцать семь лет и давно знала: если не держать порядок, всё расползётся. Сначала одна книга вернётся без обложки. Потом кто-нибудь поставит Шукшина к школьным учебникам. Потом кто-нибудь положит мокрый зонт на читальный стол...

После похорон Андрей остался дольше всех. На кухне стояли тарелки с почти нетронутой едой. Кто-то нарезал хлеб, кто-то открыл банки, поставил селёдку, пироги, конфеты. Люди приходили, садились, говорили об отце хорошие слова, потом вставали и уходили. Павел провожал каждого до двери. – Держись. – Если что – звони. – Время лечит. Он кивал. Андрей собрал со стола чашки, отнёс в раковину. Открыл холодильник, долго смотрел, куда поставить кастрюлю, не нашёл места и оставил на подоконнике. – Тебе сегодня одному нельзя, – сказал он...

В стоматологическую поликлинику люди приходят с разными лицами. Кто-то держится за щеку. Кто-то за сумку. Кто-то за остатки достоинства. Кто-то сидит неподвижно, будто если не шевелиться, зуб тоже передумает. Я держалась за всё сразу. Зуб мудрости болел у меня несколько месяцев. Точнее, сначала я называла это не болью, а "ну что-то там". Потом "наверное, продуло". Потом "десна ноет". Потом "челюсть тянет". Потом уже болела вся правая сторона лица: ухо, висок, скула, шея, даже глаз, кажется, смотрел на меня с осуждением...

Он посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось сорок минут. На столе стояла большая кружка с кофе. Рядом лежал сэндвич в хрустящей обёртке: чиабатта, ветчина, сыр, омлет, зелень. Он ел медленно, без голода, просто чтобы скоротать время. Открыл новости. Закрыл. Открыл погоду. Завтра обещали дождь. Открыл ленту. Первым выпало объявление с фотографией котёнка. Маленькая серая морда, мокрые глаза, лапа в бинте. «Ему повезло: он выжил. Но лечение только началось. Помогите нам спасти остальных»...

Вера Семёновна всю жизнь умела быть удобной. Сначала дочерью. Потом женой. Потом матерью. Она не называла это удобством, конечно. Она говорила: «Так надо». Или: «Главное, чтобы дома было спокойно». Или: «У мужчин работа тяжёлая, им тоже непросто». Муж её, Виктор Павлович, преподавал в вузе. Был человеком заметным: умел говорить с кафедры так, что аудитория замолкала, носил костюмы, знал нужных людей, иногда печатался в журналах, где Вера Семёновна не понимала половины слов, но всё равно складывала вырезки в папку...