Будни с перцем

Жена ушла в ночную. Сказала, будет до восьми. Поликлиника №23, травматологическое отделение. Я знаю, как там бывает. Сам туда однажды попал с сотрясением — охранник бухал в будке, врач дрых в ординаторской, а медсёстры… Да, я видел, как одна из них вылезала утром из дежурки, пуговицы не застёгнуты, лицо блестит не от усталости. Но про свою я не думал. До того вечера. Мы с Володькой сидели в гараже. Пили самогон, закусывали огурцами и холодной тушёнкой прямо из банки. И вдруг он ляпнул: — Слышь, Саня, ты когда последний раз к ней на смену заезжал? — Да нафига? Она ж в ночную...

Мы жили вместе семь лет. Сначала было весело: дешёвое вино, громкая музыка, «любовь» на полу среди книг. А потом всё стало как в маршрутке утром — тесно, душно, и каждый норовит встать на твою ногу. Я работал дома — писал хрень для сайтов. Придумывал заголовки типа: «10 вещей, которые вы делаете не так, когда жарите картошку». Жарил я нормально. Но деньги платили за текст, а не за сковородку. Она работала в кофейне. Такая, где латте с корицей, пластиковые улыбки и парни в шортах зимой. Возвращалась поздно, пахла ванилью и чужим одеколоном...

Я открыл один глаз, потом второй. Потолок, как всегда, треснул ещё немного. Наверное, за ночь старый дом просел, как моя жизнь после тридцати пяти. Конура моя — это комната на пятом этаже без лифта, где запах старости борется с ароматом куриных бульонных кубиков. Площадь — девять квадратов, вместе с надеждами. Из мебели — кровать, которая когда-то была диваном, стол, который когда-то был доской для глажки, и табуретка, которую я лично выменял у соседа на банку сгущёнки. Он диабетик, но любит рисковать...

Я лежал на продавленном диване, смотрел в потолок, на который когда-то хотел повесить люстру, а потом понял, что это бесполезно. Как и спасать этот брак. Как и ждать, что она одумается. Жанка… Жанна. Сначала была другой. Смеялась над моими тупыми шутками, трогала бороду, просила: «Почеши спинку». Спинку. Сейчас она чешет кое-что другому. Вадик. Сначала я думал, это прикол. Потом — паранойя. Потом — сын назвал его по имени. "Мама с Вадиком ходили в парк. У него машина красивая." А у меня что? У меня ржавый «Фокус» с проклятым рулевым...

Я вот, дурак, хотел. И не просто хотел, а сделал. — Паша, ты не понимаешь, кофейня — это не просто кофе. Это атмосфера. Это душа. Это моё. Говорила она это, сидя в махровом халате и без намёка на бизнес-план. Но с блеском в глазах. А когда у неё блестели глаза — у меня в голове тухли мозги. Мы вместе семь лет. Я работал в ИТ, она — ну как сказать… «вдохновлялась». То курс по глине, то флористика, то балет для взрослых. Всё мимо. Но кофейня — это «всё по-настоящему». Тут она «видела себя». Я видел себя в банке...

— Я прошу тебя съехать, Алина. Не путай. — я выдохнул через нос, медленно, будто затушил бычок. — Не «вас». Тебя. Матвей остаётся со мной. — С тобой?! — она хохотнула, хищно, как будто вот сейчас меня под сковородку подложит. — Ты его отец, да? Отец-герой, который на работе с утра до ночи, а дома только гундит и пялится в телевизор? Я молчал. Не потому что не знал, что сказать. А потому что не хотел снова наступить на те же грабли. Мы уже сто раз так начинали. Начиналось с бытовухи, заканчивалось ядом...

— Пап, а мама не поедет с нами? — Мама останется, сынок. Нам с тобой надо на время пожить вдвоём. Это как приключение, понял? Он кивнул, хоть и не понял. Но молчал. И это молчание в пять утра на лестничной клетке звучало громче, чем любой крик. Я даже не смотрел в сторону спальни. Всё уже было выжжено. Ни любви, ни уважения, ни даже злости. Пустота. Даже не больно. Знаешь, как у врачей бывает: "удалили гангрену". Всё. Надо — значит надо. Взял такси до вокзала. Чемодан, рюкзак, мой рваный ритм дыхания...

Я вырос в квартире с облезлой штукатуркой, но в атмосфере, в которой измена была чем-то из другого мира. Почти как колдовство — где-то есть, но у нас не водится. Родители были из породы тех, кто держит слово. Если папа говорил: «Я приду к шести», — он приходил. Если мама шептала: «Ты мой единственный», — это не нуждалось в проверке. У нас не было подозрений, ревности, истерик. Было доверие. И я, как дурак, думал, что так у всех. Что так будет и у меня. Я рос с этим стержнем внутри: любить — это насовсем...

Антон был настоящим другом. Таким, что и ключи от квартиры можно оставить, и машину доверить, и в долги влезет, если у тебя туго, не моргнув. Мы с ним и на рыбалку ездили, и картошку копали на даче у его тётки. Словом — кумир детства, товарищ юности и кум по жизни. Он первый женился. Жена у него была… красавица, не поспоришь. Дарья — высокая, фигуристая, ухоженная, с маникюром как у телевизионных звёзд и лицом из глянца. Только вот характер — с ледяной коркой. Надменная, всё ей не так: не так он одет, не так он ест, не так дышит...

Началось всё пару лет назад. Завод потихоньку начал гнить изнутри: зарплаты урезали, премии отменили, начальство сменилось, пришли молодые — с амбициями, но без мозгов. Я держался, не срывался. Даже шутил — мол, если нас и уволят, то с фанфарами и медалями «За выслугу лет по нищете». Жена — Лена — тогда ещё верила в меня. Утром кофе, вечером ужин, обнимашки. А потом я как-то раз пришёл домой под шафе, с дня рождения коллеги. Ничего страшного, казалось бы. Но ей было страшно. Она отцовского пьянства натерпелась, и по её глазам я понял: мне сейчас простят, но второго раза не будет...

Свадьба — это ж не просто посидеть и поздравить. Это чтоб платье, ресницы, ногти, причёска, диета, подарок, каблуки, фотки в сетях и три дня обсуждений, кто с кем пришёл и у кого какой тортик был. Не, я не против веселья, но Юлька к таким делам подходила как к Олимпиаде. С подготовкой и мандражом. — Мне нужно срочно сбросить пару кило! Я хочу вон то синее платье надеть! — закрутилась она по квартире, как белка в колесе. — Ага, и губы, и ногти, и волосы… — пробормотал я. — А что дарить будем? Юлька махнула рукой: — Да просто деньги...