Грешницы и святые

Она держала в руке банку соли, но смотрела так, будто пришла не за солью. - Лидия Андреевна, вы не спите? Вопрос был странный, потому что было только половина восьмого вечера. Я в это время не сплю уже лет сорок. Раньше в половине восьмого я дошивала чужие платья, подшивала брюки, принимала примерки, спорила с женщинами, которые хотели талию как в журнале, а ткань принесли как на наволочку. Теперь в половине восьмого я пью чай, смотрю в окно и делаю вид, что мне не скучно. - Не сплю, - сказала я...

Я села в последний ряд, потому что мне сказали: “Там всё равно будет тесно”. Так сказала Алина, моя невестка, утром по телефону. Не грубо. Даже ласково, как говорят с человеком, от которого многое нужно, но которого неудобно прямо попросить не мешать. - Ирина Васильевна, вы только Вику после концерта заберите, ладно? Мы с Пашей можем не успеть. У меня отчёт, у него встреча. Там всё равно будет тесно, родители все набегут, душно. Вы не мучайтесь. Я стояла в раздевалке магазина, держала телефон плечом и застёгивала серый жилет кассира...

Чемодан стоял у мусорных баков боком, будто ему тоже было стыдно. Я сначала прошёл мимо. В руке у меня был пакет с картофельными очистками, пустой коробкой из-под чая и газетой, которую я так и не дочитал. Утро было серое, апрельское, с мелкой мокрой пылью в воздухе. У контейнеров пахло железом, сырой бумагой и кошками. Дворник Рафик гремел лопатой у соседнего подъезда и ругался на ворону, которая деловито вытаскивала из пакета чей-то хлеб. Обычное утро. Пакет я бросил в бак, уже хотел идти домой, но взгляд зацепился за коричневый бок...

Талончик был у меня в руке, а в компьютере моя карта уже числилась “выданной в кабинет”. И вот это было самое странное. Не то что в поликлинике опять что-то перепутали. К этому я, с тридцатью двумя годами медицинского стажа, относилась философски: если утром в регистратуре никто ничего не перепутал, день ещё не начался. Странно было другое: я стояла перед окошком, держала паспорт, полис и помятый талон к кардиологу, а девушка за стеклом смотрела в монитор так, будто меня перед ней не было. - Голубева Марина Сергеевна? - переспросила она...

Я собиралась выйти через две остановки. У меня в пакете лежали полбатона, творог, маленькая банка маслин по акции и новая помада, которую я купила себе почти тайком, будто в шестьдесят лет женщина всё ещё обязана согласовывать с миром право на яркий цвет. Автобус пришёл битком. Пятница, мокрый апрель, люди с пакетами, с уставшими лицами, с телефонами у носа. Я втиснулась у средней двери, прижала сумку локтем и сразу пожалела, что вообще поехала в центр за этой дурацкой помадой. Но пожалела приятно...

На девятый день после похорон я поехал на дачу за ключами и счётчиком. Так мне самому было проще это назвать. Не “поехал в дом, где ещё пахнет братом”, не “поехал разбирать оставшееся”, а именно за ключами и счётчиком. Мужчинам моего возраста вообще легче держаться за предметы. Ключи, документы, показания, мешок картошки в сарае, старую лестницу у яблони. Пока перечисляешь вещи, кажется, будто едешь не в пустоту, а по делу. Серёжа был старше меня на шесть лет. Всю жизнь он казался мне человеком, который умеет стоять крепче...

Первое, что я почувствовал утром без Лены, был не страх и даже не одиночество. Был запах. Кухня пахла вчерашней рыбой, мокрой тряпкой и чем-то сладким, что прилипло к плите ещё пару дней назад и успело стать частью домашнего воздуха. Пока Лена была дома, я никогда этого не замечал. Не потому, что запаха не было. А потому, что между мной и реальностью всегда стояла она. Лена уехала к младшей сестре на пять дней. Формально - помочь после операции. По-честному - после нашей ссоры. Ссора была из тех, которые начинаются с ерунды, а заканчиваются правдой...

Мне позвонили в 16:42, когда я стояла у кассы в "Магните" с пакетом гречки, яблоками и стиральным порошком. - Ирина Сергеевна? - Да. - Вас беспокоит приёмный покой шестой городской. У нас ваш контакт указан как ближайший родственник Антона Павловича Титова. Его привезли с подозрением на острый живот. Если можете, подъедьте. В такие секунды прошлое не возвращается красиво. Оно возвращается как чья-то ладонь на затылке: резко, сверху и без спроса. Антон Павлович Титов был моим бывшим мужем. Девять лет как бывшим...

Даня позвонил в субботу в 11:12. Я как раз протирала подоконник на кухне и делала вид, будто меня совершенно не волнует, что вот уже третью неделю в комнате сына стоит почти музейная тишина. Когда ребёнок уходит к отцу, даже если ему уже шестнадцать и он выше тебя на полголовы, в доме не становится просто “просторнее”. В доме становится гулко. Как будто кто-то вынул из воздуха привычный вес. Телефон зазвонил, и я сначала даже улыбнулась. Привычка. Думала, скажет что-то вроде: - Мам, где моя зарядка? Но Даня спросил другое: - Слушай, а где мой медполис лежит? Не “привет”...

Тетрадка оказалась тонкой, в серой картонной обложке, со стёртыми углами и резинкой, которой мама когда-то перетянула её поперёк, будто боялась, что страницы сами собой разбегутся от стыда. Она достала её вечером, когда я уже третий раз за неделю приехала к ней после звонка соседей и заставила себя не начать с упрёков. Мы пили чай на кухне. За окном капал тёплый апрельский дождь. На холодильнике всё ещё висел тот самый список лекарств, с которого для меня и началась новая, неприятная правда: в маминой внутренней схеме беды меня долгое время просто не было...

Это было в пятницу вечером, в половине восьмого, в маленькой кулинарии у станции. Передо мной стояла женщина лет тридцати, выбирала салат и раздражённо говорила в наушник: - Да не успеваю я, не успеваю. Возьми уже сам хоть что-нибудь. И я вдруг поймала себя на зависти не к её молодости и даже не к её лёгкости, а к самой фразе. “Возьми сам”. Какая простая человеческая роскошь. Я смотрела на витрину и выбирала две котлеты из индейки. Обычные, тёплые, с подрумяненным краем. И когда продавщица щёлкнула щипцами и спросила: - Две? Я кивнула...

Фразу про то, что бабушка живёт за наш счёт, я услышала от внучки за ужином. Она сказала это не со зла, не с дерзостью, а с той страшной детской прямотой, когда ребёнок просто повторяет то, что давно слышит дома и считает обычным...