Грешницы и святые

Кофе я принесла. А потом открыла таблицу, которую они не могли свести три дня. Но началось всё, конечно, не с таблицы. Началось с одноразового стаканчика. Белого, тонкого, с коричневой крышкой, которая никак не хотела защёлкиваться. Я стояла возле кофейного аппарата в офисной кухне и пыталась удержать сразу четыре стакана: капучино без сахара, американо с молоком, латте на овсяном и “что-нибудь покрепче для Макса”. На стойке лежали пакетики сахара, деревянные палочки и моя сумка, которую я не знала, куда поставить...

“Дедушка, подвиньтесь”, - сказала она, а я вдруг почувствовал себя старше паспорта. Не “мужчина”. Не “извините”. Даже не “гражданин”, как раньше говорили в очередях, когда ещё верили, что у слова есть форма. А именно “дедушка”. Я держался за поручень у средней двери автобуса. Утро было сырое, апрельское. Народ ехал молча, лица у всех одинаковые: кто не проснулся, кто уже устал. Автобус дёргался на каждой кочке, водитель, видимо, считал, что плавность хода придумали для троллейбусов. Я сам сорок лет за рулём отработал...

На конверте не было марки, только моё имя, написанное чужим почерком. “Ларисе Павловне”. Без фамилии. Без квартиры. Без обратного адреса. И всё равно оно лежало именно в моём почтовом ящике, между квитанцией за свет и рекламой пластиковых окон, которые мне предлагали поменять уже лет десять. Ключ от ящика застревал, как всегда, но в тот вечер я даже не рассердилась на него, старого упрямца подъезда. Я стояла в подъезде с сумкой после смены и смотрела на этот конверт так, будто он мог зашевелиться...

Радио шипело так, будто в нём кто-то пытался вернуться домой. - Пап, можно потише? Сын стоял в дверях кухни с кружкой кофе и лицом человека, который уже полчаса терпит старость другого человека из вежливости. Я повернул ручку громкости на полделения. - Так? - Ещё. - Тогда это будет не радио, а память в подвале. Андрей вздохнул. Ему сорок два. Высокий, аккуратный, с телефоном в руке даже утром. Работает в какой-то фирме, где все говорят “созвон”, “дедлайн”, “зафиксируем” и “я тебя услышал”, но почему-то никто никого не слышит...

Яблоко лежало сверху пакета, как милостыня, от которой хочется отказаться сразу, пока никто не заметил, как тебе стало стыдно. Красное, большое, блестящее. Из тех яблок, которые на рынке кладут лицом к покупателю, а домой иногда попадают уже с мягким боком. Только это было хорошее, почти праздничное. Я сразу увидела: крепкое, тяжёлое, без вмятины. Такое не подсовывают “чтоб не пропало”. Я купила три картофелины, две морковки и пучок укропа для супа. Не потому что больше не могла. Могла. Просто мне столько надо было...

Книга открылась сама, на странице, где лежал тонкий листок в клетку. Я сначала подумала, что это закладка. В библиотечных книгах всегда что-нибудь забывают: автобусные билеты, чеки из аптеки, списки покупок, засушенные листья, иногда фотографии детей, которых уже, наверное, не узнать. Чужие мелочи выпадают из книг так, будто чужая жизнь на секунду просит: посмотри, я тоже была. Но этот листок был сложен вчетверо. И на сгибе я увидела почерк моего мужа. Не похожий. Не “напоминает”. Его. У Петра был...

Лавочка была новая, красивая и совершенно невозможная для спины. Я понял это не сразу. Сначала даже обрадовался. Вышел утром во двор с пакетом мусора, а у нашего подъезда, там, где раньше стояла облезлая зелёная скамейка, блестит новенькая. Деревянные рейки светлые, металлические ножки чёрные, всё ровно, аккуратно, как на картинке из отчёта: “Благоустройство придомовой территории”. Только спинки не было. Я поставил пакет у бака, вернулся и сел. Через минуту понял: не лавочка, а экзамен. Сидишь вроде на месте, но тело всё время ищет, куда опереться...

Я положила сыр обратно так быстро, будто меня поймали на воровстве. Хотя воровать я как раз не собиралась. Наоборот, я собиралась поступить правильно: взять обычный российский, по жёлтому ценнику, без красивой бумажки, без слова “выдержанный” и без этой наглости, когда кусок размером с ладонь стоит как половина курицы. Сыр назывался “Гауда с ореховыми нотами”. Вот ещё. Ноты. Я в жизни столько этих нот наслышалась: у коммуналки своя нота, у лекарства от давления своя, у стирального порошка своя. Все они звучат в одном размере: “Ольга Николаевна, не разгоняйтесь”...

Она держала в руке банку соли, но смотрела так, будто пришла не за солью. - Лидия Андреевна, вы не спите? Вопрос был странный, потому что было только половина восьмого вечера. Я в это время не сплю уже лет сорок. Раньше в половине восьмого я дошивала чужие платья, подшивала брюки, принимала примерки, спорила с женщинами, которые хотели талию как в журнале, а ткань принесли как на наволочку. Теперь в половине восьмого я пью чай, смотрю в окно и делаю вид, что мне не скучно. - Не сплю, - сказала я...

Я села в последний ряд, потому что мне сказали: “Там всё равно будет тесно”. Так сказала Алина, моя невестка, утром по телефону. Не грубо. Даже ласково, как говорят с человеком, от которого многое нужно, но которого неудобно прямо попросить не мешать. - Ирина Васильевна, вы только Вику после концерта заберите, ладно? Мы с Пашей можем не успеть. У меня отчёт, у него встреча. Там всё равно будет тесно, родители все набегут, душно. Вы не мучайтесь. Я стояла в раздевалке магазина, держала телефон плечом и застёгивала серый жилет кассира...

Чемодан стоял у мусорных баков боком, будто ему тоже было стыдно. Я сначала прошёл мимо. В руке у меня был пакет с картофельными очистками, пустой коробкой из-под чая и газетой, которую я так и не дочитал. Утро было серое, апрельское, с мелкой мокрой пылью в воздухе. У контейнеров пахло железом, сырой бумагой и кошками. Дворник Рафик гремел лопатой у соседнего подъезда и ругался на ворону, которая деловито вытаскивала из пакета чей-то хлеб. Обычное утро. Пакет я бросил в бак, уже хотел идти домой, но взгляд зацепился за коричневый бок...

Талончик был у меня в руке, а в компьютере моя карта уже числилась “выданной в кабинет”. И вот это было самое странное. Не то что в поликлинике опять что-то перепутали. К этому я, с тридцатью двумя годами медицинского стажа, относилась философски: если утром в регистратуре никто ничего не перепутал, день ещё не начался. Странно было другое: я стояла перед окошком, держала паспорт, полис и помятый талон к кардиологу, а девушка за стеклом смотрела в монитор так, будто меня перед ней не было. - Голубева Марина Сергеевна? - переспросила она...