Ирина Ас.

Утро встретило Лену не запахом кофе, а учащенным сердцебиением и кислым привкусом во рту. Кухня в их сорокаметровой «двушке» казалась сегодня особенно тесной. Саша, двенадцати лет, с размаху плюхнулся на единственный свободный стул, отчего тот жалобно скрипнул, а Серёжа, девяти лет, сразу заныл: — Мам, он локтями пихается! — А ты ужмись! — огрызнулся старший, намазывая масло на хлеб. — Мам, дай джем. — Кончился, — автоматически ответила Лена, помешивая на плите кашу. — В воскресенье куплю. Она лгала...

Лиза верила, что ее игрушечный единорог может исполнять желания, поэтому каждый вечер, зарываясь под одеяло, терла ладошкой его плюшевое ухо, нашёптывая одно и то же: «Хочу сестричку, чтобы не было скучно. Чтобы всегда было с кем играть и шептаться в темноте. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Мир взрослых, родителей Кати и Макса, в те дни казался девочке плотной, непрозрачной тканью, сквозь которую лишь урывками пробивался свет. Их двухкомнатная квартира тонула в дымке усталости. Они не ссорились громко, наоборот, затихали...

Дружба двух девочек началась не с взаимной симпатии, а с разговора в школьной столовой. Это случилось в десятом классе. Марина, новая ученица с косой чёлкой и яркой помадой на губах, плюхнулась на стул напротив тихой, ушедшей в себя Светы, которая предпочитала обедать с книгой. Первые десять минут прошли в ледяном молчании. Потом Марина, яростно ковыряя вилкой безвкусную котлету, вдруг буркнула: – Это вообще есть можно? Похоже на пережёванный и запечённый вторично войлок. Света неожиданно для себя фыркнула, подняла глаза...

Все началось с того, что у Нины Васильевны прихватило спину. Не просто прихватило, а скрутило так, что она, стоя у плиты, медленно, как в замедленной съемке, осела на линолеум и не смогла пошевелиться. Оказалось грыжа. Операция была несложной, не смертельной, но после нее целых полгода ограничений. Не наклоняться, не приседать, ничего тяжелее трех килограмм не поднимать. Да что там поднимать — носки надеть самой было нельзя и в ванну залезть тоже. И вот тут выяснилось, что ее муж, Виктор Петрович,...

В пасмурный октябрьский вечер, когда ранние сумерки уже обволакивали город мокрой пеленой, Лиза стояла под дождём у подъезда своего же дома и не могла поверить, что ей приходится звонить в домофон, чтобы попасть в собственную квартиру. Вернее, в ту её половину, которая по праву принадлежала ей с тех пор, как умер отец. Четыре года брака с Денисом, четыре года съёмных квартир, вечной экономии и откладывания каждой копейки на свою, отдельную жизнь, и вот она здесь, с пакетом, в котором лежали дорогие пирожные для матери, а внутри кипела обида, старая и едкая, как уксус...

Лена проснулась с ощущением, что этот день будет особенным. Сквозь щели жалюзи пробивались первые солнечные лучи, обещая ясное осеннее утро. Она потянулась, улыбка сама появилась на губах, едва она вспомнила – сегодня её двадцать третий день рождения. Телефон завибрировал на тумбочке ровно в девять. Экран светился именем «Артём». Лена щёлкнула пальцем по зелёной иконке. – Сплю, – буркнула она с притворной сонливостью, хотя голос выдавал радость. – С днём рождения, Леночка, – прозвучал в трубке его низкий, чуть хрипловатый баритон...

Нина провела рукой по ветке ели, поправляя серебристый дождик. Он лег неправильно, скомкавшись. Она вздохнула, отступила на шаг, окинула дерево критическим взглядом. Вроде бы ровно. Игрушки — шары, сосульки, несколько старых, еще от бабушки, шишек, обсыпанных блестками — висели на своих местах. Гирлянда мерцала плавным, теплым желтым светом. Запах хвои, острый и смолистый, наполнял гостиную, перебивая сладковатый аромат мандаринов из вазы на столе. Стол был накрыт. Тщательно, с любовью, как в детстве у мамы...

Листок календаря держался изо всех сил, будто не хотел отпускать уходящий год. Люба потянула за уголок, и бумага оторвалась с тихим шелестом. «31 декабря. Вторник». Она сжала листок в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся под её пальцами. Год заканчивается. Первый год без него.... Она бросила комочек в жестяное ведро у печки, где на дне лежала груда таких же скомканных дней, недель, месяцев, вся её жизнь в одиночестве. Тишина в доме была не просто отсутствием звуков. Она была живой, плотной, висела в воздухе, как морозный туман, проникая в каждую щель, в каждую складку занавески...

Полина закрыла за собой дверь подъезда, и морозный воздух ударил в лицо, заставив её вздрогнуть и опустить лицо в воротник пальто. Вечер 31 декабря висел над городом густой темно-синей дымкой, но эта темнота не была пугающей, её пронзали мириады огней: гирлянды, обвивавшие голые ветки деревьев во дворе, синие и белые LED-снежинки на фасадах, мерцающие окна квартир, из-за штор которых угадывалось праздничное тепло. Под ногами похрустывал не снег, а наст, ледяная корка. Полина осторожно, в красивых...

Если бы Катя могла заглянуть в будущее и увидеть тот новогодний вечер, который навсегда переломит её жизнь, как сухую ветку, она, наверное, всё равно бы пошла. Молодость смешивает воедино любовь, упрямство и безрассудство, создавая гремучую смесь, последствия которой приходится расхлёбывать годами. Осень того года выдалась на редкость холодной и серой, точно предвещая что-то недоброе. Катя, русоволосая, с цепким взглядом серых глаз, уроженка тихого посёлка Лесная Гавань, уехала в город учиться на фельдшера...

Предновогодний вечер был наполнен тем особенным, звенящим спокойствием, которое бывает только перед большим праздником, когда все дела переделаны, а впереди только ожидание чуда. Марина, стоя на кухне в своих смешных тапочках с мордочкой кролика, ловко управлялась с соусом для пасты. В небольшой, но уютной квартире витал волшебный коктейль запахов: хвоей от двухметровой ели, которую они с Максимом в прошлые выходки с таким трудом и смехом втаскивали в лифт, мандаринами, корицей от глинтвейна, который томно булькал на маленькой конфорке...

Семестр подходил к концу, и в воздухе витала особая, сладкая атмосфера. Для Лизы, студентки второго курса факультета журналистики, это время было окрашено в дополнительные, сбивающие с толку тона. Вокруг неё, как две планеты, вращались два совершенно разных молодых человека, и каждый из них претендовал на её внимание. Максим был тем, кого в её кругу называли «солнцем». Его рыжие волосы, казалось, впитывали весь свет в аудитории, чтобы потом излучать его обратно в виде заразительного смеха или какой-нибудь дурацкой, но до гениальности точной шутки...