Ирина Ас.

Ольга Петровна закрыла дверь учительской, прислонилась к прохладной поверхности и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Уже какой по счету выпуск из начальной школы за плечами, а ощущение было такое, будто каждый новый класс – это не тридцать человек, а тридцать отдельно взятых фронтов, на которых она, классный руководитель 4 «В», должна была ежедневно, ежечасно одерживать маленькие победы. Не над детьми, нет. С детьми как раз все было понятно: они шумные, непоседливые, иногда невыносимые, но искренние...

Длинные коридоры больничного подвала тонули в полумраке, который лишь кое-где нарушался мерцающими желтым светом лампочек, ввинченных в грязные патроны прямо в бетонный потолок. Под ногами у женщины, медленно и осторожно пробирающейся по этому коридору, хлюпали редкие лужицы конденсата, сочившегося по потрескавшейся штукатурке, а ее тень, уродливо вытянутая от неровного света, плясала на стенах. Женщина была одета в больничный халат сиреневого цвета. В руках, вытянутых прямо перед собой, будто она несла нечто очень горячее или, наоборот, ледяное, что обжигало кожу, она держала коробку...

Люди часто удивляются, глядя на них. На Лену, с её добротой в глазах, и на Игоря, крупного, уверенного в себе мужчину, который рядом с ней становится мальчишкой, что ходит за сестрой хвостом. И когда выясняется, что родные они только по матери, в глазах удивлённых знакомых мелькает непонимание. «Сводные?» — переспрашивают они, и Лена лишь молча кивает, не желая вдаваться в объяснения. Для неё это слово пустой звук. Настоящее родство пишется не в свидетельствах о рождении, а в шрамах на сердце....

Ирина стояла посередине гостиной, где ещё пахло жареным мясом и свежим хлебом, специально испечённым к приходу дочери, и не могла пошевелиться. Она медленно обернулась к мужу. Сергей сидел за столом, сгорбившись, его крупные, всегда такие надёжные руки беспомощно лежали на скатерти рядом с недопитой чашкой. Он смотрел в одну точку, и в его глазах плавала мучительная растерянность. – Вот и всё, – тихо, будто пробуя звук, произнесла Ирина. – Выросла дочка. Сергей ничего не ответил. Он просто провёл ладонью по лицу, жест был усталым, почти стариковским...

Звонок телефона нарушил предрассветную тишину комнаты. Вибрация заставила дребезжать стакан с недопитой водой на тумбочке. Маргарита с трудом разлепила глаза. На светящемся экране — «Арина». Рита проснулась мгновенно. Три месяца сестра не звонила. Три месяца, с тех самых пор, как опустили гроб с матерью в сырую землюю. Рита медленно поднялась, опираясь на локоть. Интересно, что ей понадобилось? Деньги. Да, сто процентов! Она провела пальцем по экрану, не в силах подавить дрожь в кончиках пальцев...

Просторная гостиная в коттедже дышала комфортом: под ногами лежал густой персидский ковер, поглощающий шаги, а вдоль стен тянулась массивные, из светлого дуба, стенки, заполненные хрустальными сервизами, книгами в дорогих переплетах и безделушками, привезенными когда-то из загранкомандировок. Центром комнаты был широкий диван цвета кофе с молоком, а рядом с ним, в глубоком кресле-качалке из той же кожи, расположился мужчина лет шестидесяти пяти. Он сидел, закинув ногу на ногу, и его осанка, даже...

Зимнего отпуска в Таиланде Алиса ждала как манны небесной. Не отпуска даже, а побега. Из промозглого декабрьского месива под названием «московская зима», из бесконечных отчетов, из состояния, когда крутишься, как белка в колесе. Последней каплей стала слякотная среда, когда автобус обрызгал ее с ног до головы, а шеф всучил внеурочный проект. Она пришла домой, сняла промокшие сапоги и, глядя на серую пелену за окном, зашла на «Авиасейлс». Мечтала о неделе солнца. А потом пришел Слава. Славой она восхищалась год...

Кирпичный пятиэтажный дом был возведён ещё при Брежневе и с тех пор мало что изменился, разве что подъезды стали темнее, а асфальт во дворе – бугристее. Но в квартире на третьем этаже, в её захламлённой книгами и старыми журналами тесноте, время словно застыло. Здесь пахло так, как должно пахнуть в доме, где вся жизнь – школа. Сладковатый запах засохшей гуаши и клея, пыльный аромат страниц старых учебников, едва уловимая нота мела, въевшегося в кожу пальцев, которая не смывалась даже после долгих летних каникул...

Дверь общежития захлопнулась за Олей. Она стояла на бетонном крыльце, вцепившись пальцами в большой пакет, в который была кое-как, второпях, скомкана вся ее нехитрая собственность: пара заношенных джинсов, несколько блузок, три нарядных платья, зубная щетка и фотография матери, сделанная лет десять назад у колодца. Девушка стояла и смотрела в темный, сырой вечер, не в силах сделать первый шаг, потому что шагать было некуда. В воздух уже пахло весной, талым снегом и этот запах въелся ей в ноздри, смешался с горьким привкусом слез, которые она не сдерживала, позволяя им течь по щекам...

Солнечный луч медленно полз по обоям с васильками в комнате, которую Аня делила со старшим братом до его отъезда в институт. Лето восемьдесят девятого было прекрасно. Серёге – пятнадцать, он долговязый и прыщавый, с достоинством монарха обучал восьмилетнюю Аньку премудростям выбивания «козла» в дворовом домино. Девочка ловила каждое слово брата, а когда у неё получалось выиграть, он сокрушённо качал головой: «Ну, новичкам везет». Их отец, Степан Игнатьевич, возвращался с завода, и дом наполнялся гулким басом, запахом махорки и машинного масла...

Когда вторая полоска на тесте проявилась Оксана сначала долго сидела на краю ванны, сжимая в пальцах пластмассовую палочку, потом расплакалась от счастья и, утирая кулаком слезы, набрала номер матери. А следом — брата Игоря. Они всегда были на одной волне, несмотря на шесть лет разницы. Общий, еще подростковый сленг, схожее чувство юмора, даже неудачи в жизни у них почему-то синхронизировались: то одновременно теряли работу, то расставались с партнерами с разницей в месяц. Игорь кричал в трубку...

Две сестры, Ольга и Женя с разницей в возрасте в два с половиной года, жили в одной комнате коммунальной квартиры на окраине города. Комната была длинной, как вагон, и её условно делил шкаф-стенка, заставленный книгами отца и мамиными безделушками. По одну сторону царил строгий, почти монашеский порядок Ольги, по другую творческий хаос Жени. Ольга, старшая, была очень серьезна. Всё в ней было идеально и бескомпромиссно: стрелка на брюках, собранные в тугой пучок волосы, взгляд, который будто насквозь просвечивал и сразу находил слабину...