Ирина Ас.

Антонина металась по квартире, заламывая пальцы. Прошла уже почти неделя с того скандала, который разорвал их семью на два воюющих лагеря, и с каждым днём немой бойкот со стороны мужа становился всё изощрённее и невыносимее. А началось-то всё с ерунды, с какого-то дурацкого разговора за ужином, когда Антонина уехала к матери, чтобы отвезти лекарства и заодно забрать соленья, и оставила мужа с дочерью. Илья, её муж, мужчина пятидесяти двух лет, прошедший в девяностые и огонь, и воду, и медные трубы мелкого предпринимательства,на людях всегда казался воплощением выдержки и спокойствия...

Дом, который Людмила Петровна купила семь лет назад на свои отложенные и перезанятые у сестры деньги, стоял на отшибе и с каждым годом требовал к себе всё больше внимания. Участок в двенадцать соток, который по первости виделся ей спасением и родовым гнездом для старшего сына, обернулся крахом. За шесть лет отдельной жизни Тимофей превратил крепкий дом в берлогу затворника, где пахло пылью, старой одеждой и прокисшим супом. Сама Людмила появлялась тут два раза в месяц. Привозила крупы, тушёнку, стиральный порошок, сигареты, потому что на свои деньги сын не тянул...

Тамара Петровна, женщина шестидесяти двух лет, с пышной копной седых, стриженных под каре волос и неизменной папироской в длинном мундштуке, сидела на своей крохотной лоджии и перебирала в уме все события последних полутора лет. Лоджия была застеклена, заставлена банками с соленьями. Началось все не вчера и даже не позавчера, а в апреле прошлого года, когда город только начал покрываться зеленью, а на дачном участке в поселке «Маяк» еще лежал снег с подмерзшей коркой. Тамара тогда сама, собственноручно, добавила себе проблем, позвонив сыну Григорию...

В тот год апрель стоял промозглый, ветреный. В горах за городом снег еще лежал плотным настом, хотя внизу уже вовсю текли ручьи. Мама с отцом уехали в пятницу вечером. Хотели в последний раз в сезоне пройти старый маршрут до перевала, там, где когда-то познакомились еще студентами. Отец обожал эти вылазки, мама ворчала, но ехала, потому что друг без друга они вообще никуда. Ярославе тогда было девятнадцать, она только закончила второй курс архитектурного и на выходные приехала домой, чтобы побыть с младшими — Агатой и Мирославой...

Лариса разогнулась над раковиной и стянула резиновую перчатку, потому что телефон звонил настойчиво, требовательно. Она глянула на экран, там высветилось «Ритка Коростылёва», и Лариса на секунду прикрыла глаза, взвешивая, отвечать сейчас или перезвонить через полчаса, когда домоет посуду и наконец сядет с чашкой кофе, которую она честно заслужила за три часа утренней беготни. Пальцы сами скользнули по экрану, принимая вызов, и тут же в ухо ударил жизнерадостный, почти визгливый голос, от которого Лариса слегка отодвинула трубку...

Вероника отлично помнила тот августовский вечер. Она стояла в прихожей своей съёмной квартиры, прижимая плечом телефон к уху, и слушала, как на том конце провода надрывается младший братишка. Ему только-только исполнилось четыре, и он никак не мог взять в толк, почему Ника больше не живёт в соседней комнате и не читает ему на ночь про глупого лисёнка, который всё время путал следы. Она выслушала сбивчивые жалобы, перемежаемые всхлипами, пообещала приехать в субботу с раскрасками и новыми фломастерами...

Варвара рухнула в кровать, даже не сняв толстые махровые носки. Ступни горели после четырех суток в берцах на бетонном полу цеха. Она работала оператором на линии розлива в частной пивоварне «Старый бочонок», и график у нее был посменный. Два через два, но часто с переработками, потому что начальник смены, Степан Маркович экономил на штате. Варвара вкалывала, молча таскала тяжелые поддоны с бутылками, регулировала автомат, который вечно зажевывал этикетки, и слушала бесконечное нытье своей сменщицы Аллочки, девицы лет двадцати семи с вечным запахом перегара...

Вера третий час сидела за ноутбуком, который ей когда-то подарил сын со словами «мам, ну ты же современная женщина, осваивай». Теперь этот подарок превратился в орудие пытки, потому что каждый раз, заходя на страницу бывшей невестки, она чувствовала, как у неё поднимается давление и начинает пульсировать в висках. Лариса, бывшая жена Дениса, выкладывала фотографию за фотографией. И с каждой новой публикацией у Веры возникало острое желание разбить монитор, швырнуть ноутбук об стену или сделать ещё что-нибудь столь же разрушительное и бессмысленное...

Алиса натягивала колготки так яростно, что осталась затяжка. Тонкая, почти незаметная дорожка, поехавшая от ступни. Она выругалась сквозь зубы, стянула испорченную пару и швырнула в корзину для бумаг, потому что мусорное ведро стояло на кухне, а время поджимало. Новые колготки, чёрные, плотные, восемьдесят ден, легли ровно. Алиса подумала, что не придётся весь вечер одёргивать подол платья, которое она выбрала исключительно за способность маскировать всё, что её раздражало в собственном теле. Разворот...

В тот вечер, когда всё рухнуло окончательно, Света кормила Ляльку персиковым пюре, а Егор сидел в своей комнате и, судя по доносившимся оттуда взрывам, рубился в очередную стрелялку на стареньком компьютере. Телевизор на кухне бормотал что-то про осадки и гололедицу. За окном и правда моросил холодный ноябрьский дождь, стучал по отливу, и от этого стука хотелось завернуться в плед и никуда не выходить. Дверь в прихожей грохнула так, что Лялька вздрогнула и выронила ложку, которую сосредоточенно грызла розовыми дёснами...

Матвей с детства умел говорить так, что воздух вокруг начинал звенеть от напряжения. Его губы чуть кривились, глаза стекленели, и он ронял слова медленно, словно обвинительный приговор родителям, которые снова не смогли угадать его грандиозных ожиданий. А они тогда еще не понимали, что это не капризы и не подростковый максимализм, а фундамент личности, на котором будет построена вся его дальнейшая жизнь. Мама как-то купила ему гитару на тринадцатилетие. Выбирала вместе с отцом, ездили в центр,...

Света всегда считала, что самое трудное в материнстве — это бессонные ночи, колики и режущиеся зубы. Она ошибалась. Самое трудное началось, когда её сын Егор вымахал под метр девяносто, отрастил русую бородку и уехал за шестьсот километров штурмовать архитектурный факультет. Ей тогда казалось, что она совершает подвиг, отпуская его, разрезая ту невидимую пуповину, которая зудела и ныла при каждой его задержке с ответом на сообщение. Она отпустила его физически, но ментально всё ещё держала его голову на весу, как учат в бассейне, боясь, что вода жизни сомкнется над его макушкой...