Яблоко от яблони.

«Вжих-вжих» — ходил рубанок по доске. Доска становилась гладкой, но расползались по ней мокрые пятна. С лица Алексея на доску капал пот. Сложно в его комплекции работать физически, да еще и с плохо работающей левой рукой. За год в колонии общего режима он сильно похудел, но всё равно остался человеком полноватым. Некогда холёное лицо осунулось, и если рука ещё начала более-менее слушаться, то оно так и осталось перекошенным. «Директор» — дали Алексею кличку на зоне. Произносилась она язвительно, насмешливо...

Красный свет светофора горел мучительно долго. Маргарита смотрела на него, не покусывая, грызя, верхнюю губу от напряжения. Она смотрела то на светофор, то в зеркало заднего вида. Сзади, через две машины стоял знакомый ей Опель. Он словно приклеился и ехал за машиной Марго от самой клиники. Рома не хотел отставать, не хотел дать ей собраться с мыслями. Маргарита удирала, он преследовал. Она не смогла дождаться, пока светофор сменит свой цвет хотя бы на жёлтый. Единственным желанием было уехать...

Солидный мужчина в темном костюме старательно объяснял что-то двум молодым людям. Пытался объяснять доступно, рисовал схемы, только после телефонного звонка один из парней стал крайне рассеян. Именно тот, который был владельцем комбината и кому требовалось слушать в два уха. — Роман, если вам сейчас неудобно, не нужно тратить ни ваше, ни моё время. Моё время стоит денег, и вам самому выйдет накладно, если мне несколько раз придётся объяснять одно и то же. — Извините, Александр Викторович, — смутился Рома...

— Рома, наша с тобой дочка, родилась! Маргарита позвонила парню сразу, как только чуть пришла в себя после родов. Роды прошли относительно легко и быстро. Маргарита думала, что будет намного хуже, учитывая, как тяжело переносила беременность, особенно в последний триместр. — Хорошенькая, светленькая девочка, — акушерка мельком показала ей ребенка в родовой, перед тем, как унести. — Стойте! Что значит, светленькая? Почему светленькая? — Ну как почему? — удивилась женщина. — Пушок на голове беленький...

Рома плыл по реке. Сверху палило яркое солнце и речная вода не приносила прохлады, она была горячей. Рома задыхался от жары и понимал, что ему не выплыть. Он совершенно выбился из сил. До берега еще так далеко, но там на том берегу стояла мама, она махала рукой и кричала: — Ромашка, плыви, плыви! Потом неожиданно оказалась рядом, погладила по голове, повторяя: — Ромашка мой, Ромашка! И Рома выплыл из очередного сна навеянного высокой температурой. Он потерялся в днях, засыпая и просыпаясь в больничной палате...

— Лена! Выходи, Лена! — Рома кричал, задирая голову вверх, к седьмому этажу, где жила любимая. Капли дождя текли по лицу, попадали в рот. Он не знал, сколько сейчас времени, плохо помнил, как добрался сюда. Роман ни разу в жизни так не напивался. Он кричал и кричал, пока где-то на третьем этаже не распахнулось окно и недовольный женский голос не выкрикнул: — Имей совесть, Ромео, людям на работу вставать, а ты весь дом перебудил. Работа? Что такое работа по сравнению с тем, когда теряешь любимых людей? Сначала мама, теперь Лена! Но Лена жива, и её Рома терять не хотел, не мог...