Очередь за молоком

Начало девяностых годов накрыло их старый район плотным, непредсказуемым туманом. Жизнь менялась с такой пугающей скоростью, что люди не успевали к ней привыкать. Их привычный гастроном на углу, кирпичный и основательный, изменился до неузнаваемости. Старую, тяжелую вывеску сняли, оставив на фасаде грязные следы от креплений. Вместо нее в окнах появились крикливые бумажные плакаты со словами «Коммерческий отдел» и «Сникерс». На полках теперь лежали яркие иностранные упаковки, стоившие немыслимых денег, а вот обычные продукты исчезали, растворяясь в водовороте талонов, купонов и рыночной стихии...

Конец восьмидесятых ворвался в их двор не свежим ветром, а сквозняком — резким, тревожным, выдувающим из углов привычный уют. На дворе стоял тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. Из репродукторов и пузатых телевизоров безостановочно неслось гулкое, как пустое ведро, слово «перестройка». Люди вслушивались в новые речи, ждали обещанного чуда, но на полках гастронома становилось только просторнее. Исчезало мыло, прятался сахар, а за ними и уверенность в завтрашнем дне. Вы читаете продолжение четвертой главы...

Весна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года выдалась тяжелой, промозглой и какой-то рваной. Снег во дворах оседал неохотно, превращаясь в грязную, чавкающую кашу из воды, льда и прошлогодней земли....

Январь тысяча девятьсот восемьдесят первого года обрушился на город глухими, безжалостными морозами. Каждое утро начиналось с того, что Нина смотрела на кухонное окно, сплошь затянутое толстой коркой ледяных папоротников. Сквозь эти узоры не пробивался даже свет уличного фонаря. Было темно, стыло и безнадежно. Вы читаете продолжение второй главы. Первая глава. Нина выходила из дома затемно. Если опоздаешь, если придешь к гастроному, когда рассветет, — останешься ни с чем. Мороз обжигал лицо в ту же секунду, как она открывала тяжелую дверь подъезда...

Октябрь тысяча девятьсот семьдесят девятого года выдался промозглым, колючим. Раннее утро накрыло двор густым, почти осязаемым туманом, в котором кирпичная стена гастронома казалась размытым пятном. Лето...

В половине седьмого утра возле закрытых дверей гастронома уже стояли бидоны. Двор только-только просыпался, кутаясь в сизый летний туман, а очередь жила своей отдельной, почти разумной жизнью. Эмалированные ведерки с облупленными боками, трехлитровые стеклянные банки в капроновых сетках-авоськах и бидоны в белый горох занимали места лучше всяких паспортов. А люди стояли чуть поодаль. Сбивались в кучки женщины в накинутых на плечи шерстяных платках, старых кофтах и выцветших ситцевых халатах. Пахло сырой утренней землей...