Жизнь с настроением!

В морозном декабрьском воздухе витает запах кофе и неутолённых желаний. Москва — город контрастов, где под слоем грязи и серости прячутся мечты о Гавайях, пальмах и шоколадных женщинах. В этом городе живёт Андрей Воронов — человек, который давно потерял себя в суете будней, но всё ещё пытается найти смысл в каждом новом дне. Его жизнь — череда противоречий: он ненавидит и любит одновременно, мечтает о богатстве, но не знает, зачем ему деньги, хочет убежать от реальности, но каждый день возвращается к обыденности...

Двадцать шестого декабря в квартире Минькиной мамы, Катерины, раздался звонок. Звонила тётя Клава — младшая сестра покойной бабушки Лидии Сергеевны. Голос её, слегка дребезжащий от возраста и далёкой дороги (жила она на крайнем севере, в посёлке Заполярный), звучал торжественно и чуть взволнованно: — Кать, здравствуй! Я тут подумала… Новый год на носу, а мы бабу Лиду так и не помянули толком. Пять лет уже прошло, а всё как-то вскользь, одной рюмочкой. Я вот решила — приеду. Встретим Новый год вместе, как положено...

Ноябрь в Приозёрске выдался особенно хмурым. С утра небо наливалось свинцовой тяжестью, а к полудню начинал моросить мелкий, будто просеянный сквозь сито, дождь. Артём сидел у окна своей комнаты на третьем этаже пятиэтажки, кутался в старый вязаный плед и смотрел, как капли стекают по стеклу, рисуя причудливые узоры. В руках он держал потрёпанный сборник рассказов — ту самую книгу, которую обещали вернуть ещё в конце прошлого года. На обложке, поблёкшей от времени, золотыми буквами было выведено: «Косточки домино»...

Стрелки настенных часов замерли на без пяти двенадцать. Капитан Пётр Алексеевич Вершинин потянулся за чашкой остывшего чая, когда пронзительно взвыла рация: — Дежурная часть вызывает экипаж 17! Срочно на выезд: улица Заводская, дом 8, квартира 14. Сообщение о возможном преступлении. Пётр Алексеевич чертыхнулся. Последнее дежурство перед Новым годом грозило затянуться. Рядом встрепенулся лейтенант Никита Жуков — молодой, рьяный, ещё не успевший обрасти бронёй равнодушия. — Ну что, Никитос, по коням? — вздохнул Вершинин, натягивая форменную куртку...

— Ты уверена, что это именно то, что нам нужно? — дядя Лёва пристально посмотрел на меня. Я хорошо знала этот взгляд. Он означал, что дядюшка мысленно подсчитывает, сколько кредитов мы потеряем зря, если я ошибусь. А также припоминает, один за другим, все случаи, когда подобное происходило по моей вине. Память у него была, несмотря на преклонный возраст, хорошая, и список мог получиться внушительным. — Правильнее сказать, что, при всём старании, мне не удалось найти ничего лучшего, — надувшись, отозвалась я...

В лесу вечерело. Сумрак мягко окутывал сосны, превращая их в молчаливых стражей забытого мира. Палыч присел на неровный пенёк, чувствуя, как холод пробирается сквозь старую куртку. В кармане ещё хранился запах пирожков — тех самых, с картошкой и луком, что Алевтина испекла утром...

Декабрьский мороз сковал город хрустальной тишиной. В воздухе кружились пушистые снежинки, словно танцуя в преддверии чуда. Именно в этот день, когда природа готовилась к долгому зимнему сну, в стенах городского ЗАГСа должна была свершиться одна из самых важных церемоний — регистрация брака. Но эта свадьба обещала быть не такой, как все остальные. Артём Кузнецов стоял у окна своей квартиры на восьмом этаже и смотрел на заснеженный двор. За окном медленно кружились снежинки, создавая причудливые узоры на стекле...

Алиса проснулась от странного ощущения — будто кто‑то тихонько постукивал по подоконнику. Она приоткрыла один глаз, потянулась и свесила с кровати босые пятки, стараясь нащупать сбежавшие тапочки. В комнате царил полумрак: плотные шторы не пропускали утренний свет, а за окном ещё не рассвело. Из‑под старого комода выглядывали разбросанные с вечера кубики с буквами и разноцветными картинками. Алиса улыбнулась. Эти кубики были её сокровищем — каждый из них хранил свой запах, свой цвет, свой тайный смысл...

Город дышал. Он втягивал в себя утренний туман, выдыхал клубы пара из подворотен, хрипел на перекрёстках и стонал в подъездах. В этом дыхании тонули тысячи лиц — каждое со своей историей, каждый со своим секретом. Я стоял на углу улицы, засунув руки в карманы потрёпанной куртки, и наблюдал. Наблюдал за тем, как люди спешат, бегут, плетутся, пробираются сквозь толщу будней. Я видел их лица — разные, непохожие, но всегда говорящие. «Какое у тебя лицо?» — спрашивал я мысленно каждого. И каждый отвечал — не словами, а выражением глаз, складкой у рта, движением бровей...

Вчера меня оставило даже моё одиночество. Вечер опустился на город тихо, незаметно, словно вор, крадущий последние лучи солнца. Я стоял у окна, обхватив голову руками, и смотрел, как по узкой полоске бордюра, отделяющей вычищенную ноздреватую дорожку тротуара от серых залежей прелых листьев, неспешно удаляется моя единственная спутница — одиночество. Оно двигалось плавно, ни разу не оступившись, лишь изредка взмахивая широкими рукавами тёмного дождевика. Ни разу не соскользнуло на асфальт, ни разу не оглянулось — даже вполоборота, даже исподтишка...

Температура. Она ползёт вверх, как невидимый хищник, оставляя за собой липкий след слабости. В горле скребёт — будто кто‑то царапает изнутри ржавыми когтями. Лбом касаюсь стекла — и вздрагиваю от нечаянного холода. Окно грязное, за ним медленно ползут косые змейки дождя. За ними тянутся прозрачные следы, прерывающиеся каплями, похожими на клубки разноцветных ниток. В этих нитках теряются люди, исчезают города, и запутанными хвостами торчат оборванные дни. Электричка стоит посреди поля, жужжит натужно...

Декабрь вгрызался в город ледяными клыками. Эм шёл, сунув руки в карманы не по сезону лёгкой куртки, и чувствовал, как холод пробирается сквозь ткань, добирается до костей. Оторванный рукав болтался, словно флаг поражения. Кроссовки с потрескавшимися липучками едва держались на ногах — будто вот‑вот решат сбежать в поисках более тёплого хозяина. Он остановился напротив витрины ресторана. За толстым стеклом — другой мир: тёплый, светящийся, благоухающий. Растения в пенопластовом багете, будто насмешка над декабрьской стужей, раздаривали сверкающую морось простывшему вечеру...