Жизненно.

Город дышал. Он втягивал в себя утренний туман, выдыхал клубы пара из подворотен, хрипел на перекрёстках и стонал в подъездах. В этом дыхании тонули тысячи лиц — каждое со своей историей, каждый со своим секретом. Я стоял на углу улицы, засунув руки в карманы потрёпанной куртки, и наблюдал. Наблюдал за тем, как люди спешат, бегут, плетутся, пробираются сквозь толщу будней. Я видел их лица — разные, непохожие, но всегда говорящие. «Какое у тебя лицо?» — спрашивал я мысленно каждого. И каждый отвечал — не словами, а выражением глаз, складкой у рта, движением бровей...

Вчера меня оставило даже моё одиночество. Вечер опустился на город тихо, незаметно, словно вор, крадущий последние лучи солнца. Я стоял у окна, обхватив голову руками, и смотрел, как по узкой полоске бордюра, отделяющей вычищенную ноздреватую дорожку тротуара от серых залежей прелых листьев, неспешно удаляется моя единственная спутница — одиночество. Оно двигалось плавно, ни разу не оступившись, лишь изредка взмахивая широкими рукавами тёмного дождевика. Ни разу не соскользнуло на асфальт, ни разу не оглянулось — даже вполоборота, даже исподтишка...

Температура. Она ползёт вверх, как невидимый хищник, оставляя за собой липкий след слабости. В горле скребёт — будто кто‑то царапает изнутри ржавыми когтями. Лбом касаюсь стекла — и вздрагиваю от нечаянного холода. Окно грязное, за ним медленно ползут косые змейки дождя. За ними тянутся прозрачные следы, прерывающиеся каплями, похожими на клубки разноцветных ниток. В этих нитках теряются люди, исчезают города, и запутанными хвостами торчат оборванные дни. Электричка стоит посреди поля, жужжит натужно...

Декабрь вгрызался в город ледяными клыками. Эм шёл, сунув руки в карманы не по сезону лёгкой куртки, и чувствовал, как холод пробирается сквозь ткань, добирается до костей. Оторванный рукав болтался, словно флаг поражения. Кроссовки с потрескавшимися липучками едва держались на ногах — будто вот‑вот решат сбежать в поисках более тёплого хозяина. Он остановился напротив витрины ресторана. За толстым стеклом — другой мир: тёплый, светящийся, благоухающий. Растения в пенопластовом багете, будто насмешка над декабрьской стужей, раздаривали сверкающую морось простывшему вечеру...

Солнце, словно расплавленное золото, растекалось по старым доскам крыльца. Я сидел, вслушиваясь в шёпот ветра, пробегающего по высохшим ветвям вишен. Восемнадцать лет… Ровно столько минуло с того дня, когда я покинул этот дом — свой потерянный город, где время застыло в янтаре воспоминаний. Дом стоял, будто забытый всеми, кроме нас. Его стены, покрытые потрескавшейся штукатуркой, хранили следы прошедших зим. Крыша, местами поросшая мхом, напоминала седую голову старика, уставшего от долгих лет одиночества...

Посреди двора, среди размокших картонных коробок, словно выброшенных на берег обломков кораблекрушения, выбирается ссутулившийся сеттер. Его пёстрая шерсть свалялась в неопрятные клочья, но в очертаниях фигуры ещё угадывается былое благородство. Он дрожит — не столько от утреннего холода, сколько от одиночества, въевшегося в кости за долгие месяцы. Сеттер поднимает морду к окну третьего этажа. Оно закрыто с осени — плотные шторы не пропускают ни лучика света, ни звука. Пёс смотрит долго, упорно, будто надеется, что стекло вдруг станет прозрачным, а за ним появится знакомый силуэт...