Степная уралика

Как-то у академика А.Е. Ферсмана прочитал про временные минералы: «Все мы знаем один такой очень характерный минерал, появляющийся в определенные месяцы года, исчезающий весной на огромных пространствах Земли, чтобы снова вернуться осенью...» «Таким периодическим минералом, – продолжает Ферсман, – являются лёд и снег – твёрдая вода… Если бы мы жили в обстановке вечного холода, градусов на 20-30 ниже нуля, то лед был бы для нас самой обыкновенной горной породой…» Каждую лыжную прогулку любуюсь льдом...

Всё познается в сравнении. В том числе, и гало – атмосферное оптическое явление. У нас есть возможность сравнить позавчерашний снимок гало над степным городком с архивным снимком зимней «радуги», сделанным в тех же координатах и в то же время года. Это позавчерашний снимок. А это фиксация гало в том же месте, но девять лет назад (2017.01.05). Правда, на несколько часов раньше. В тот давний день гало, радужные «венцы» вокруг солнца, можно было наблюдать за час перед полуднем. Солнце находится слева от куполов, и солнечная «скобка» повернута к светилу...

В коллекцию январских гало. Сегодня на небе почти полчаса горела зимняя святочная «радуга». Не сказать что полыхала. Все-таки была суше, строже, «целомудренней» летней. Обошлась легкими акцентами на красном и оранжевом, и этой строгой красотой ограничилась. Справа от светила висела вторая часть гало – такая же дуга, как на снимке, только в зеркальном отражении, в такой же цветовой гамме: оранжевое и красное на внутренней стороне «скобки». (Эта часть гало в кадр не вошла: масштабные оптические явления в атмосфере Земли – не самые удобные объекты для съемки)...

О новых планах… Во время августовских энтомологических прогулок ушедшего года заинтересовался вот этим клопом-охотником. Его зовут бронзовошейкой (название это не устоялось, но именно оно следует из видового латинского наименования – aeneicolle, бронзовошеий; ср. польское название этого вида: Klęśnik metaliczny). А полное имя встреченного нами клопа-охотника по-латински – Prostemma aeneicolle (Stein, 1857). Для полной уверенности в правильности определения насекомого нужен, конечно, более качественный снимок...

Прошуршат за окном шины автомобиля – а мне кажется, что утки снялись с воды и прозвенели в морозном воздухе. Прилипчивое, но прекрасное слуховое воспоминание… После материалов о зимнем Урале от меня отписался какой-то доморощенный гипно-, психо-, ауратерапевт, который там дистанционно что-то повышает, исправляет, настраивает...

Запели где-то на околице пунцовощекие девушки: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня!..» Сколько любви в этих словах. Любви не панибратской, не снисходительной, как часто бывает у человека при обращении к природе. Любовь к морозу уважительна. Выйдешь в остуженный воздух – и горло перехватит: то ли по причинам физиологическим, то ли от восторга перед великим со-творцом национальных характеров (а мороз и есть соучастник в воспитании силы воли, настойчивости, отваги, терпеливости, коллективистского внимания к тому, кто рядом, кто замерзает…)...

Прошелся по главной, вдоль реки Урал, улице села. Сельское краеградие, пока я здесь не был, еще больше приблизилось к центру: к клубу с отремонтированным фасадом. Село отступило от реки. Еще несколько домов на окраине разрушены. Былые жилища узнаются, под первым снегом, лишь по линиям карагачей, когда-то затенявших окна. Сейчас тени от карагачей падают сквозь пустоту. И заячьи следы тоже приблизились, приманив к себе городских охотников. Один остановил машину прямо у осиротевших карагачей. Выпустил...

А вечером за забором – сон птичий. Увидел, что за старым частоколом на клен опустилась стая, птиц девять. Попрыгали по дереву и замерли. Даже подумал, что я в темноте проморгал их отлёт – и на дереве уже никого нет. Вышел за забор. Высокое дерево, тополь на переднем плане, позволило мне спрятаться за его ствол и подойти к кленовнику невидимым. И мокрый снег не скрипел… Сквозь космы крыльчаток, растопыренных абы как, без графического рисунка, аляповатых, как акварель на мокрой бумаге, сразу заметил хвосты, очертания крыльев, хохолки...

Нынешний день зимнего солнцестояния я встретил на берегу Урала. Накануне уличный термометр, как по заказу, «присел на корточки»: опустил свой серебристый столбик до отметки в минус 25 градусов. Ночное небо прояснилось. Высыпало над деревенским двором, над скрытыми во мраке степными холмами, над речной долиной такую густую звездную «кашу», что август бы позавидовал. Небо горело серебром, а может, тем же заменяющим ртуть сплавом, что и в термометрах. Оно словно подсказывало: надвигающееся событие с солнцем носит космический масштаб...

У Гоголя, в 9-м томе «Полного собрания сочинений и писем», в «Материалах для объяснительного словаря русского языка», где представлены его выписки из религиозной литературы, вижу: краеградие, предместие. Слову удивляюсь. В нём есть какая-то искусственность. Но всё же без труда можно представить это самое краеградие... Городской край. Окраина. В маленьких городках краеградие – живое. Здесь следы заячьих ночлегов, кровавое пиршество черного коршуна на свежем снегу… Здесь на чёрных ветках карагача...

С утра угоревшее солнце пытается выбраться из дымки неприятно пахнущей сероводородом сизой смеси. То ли туман, то ли смог над степным краем, а скорее – туманосмог, совместный «подарок» климатических перемен и экологической распущенности современного капитала. Солнце катится по самому краю небосклона, барахтаясь в этой воздушной химии. А луна, показавшаяся одновременно с дневным светилом, карабкается в зенит. Дрожит в мареве короткого дня – словно хватает своими больными лёгкими порции недостающего кислорода...