Ирина Ас.

Вероника откинулась на спинку кухонного дивана и прикрыла глаза, слушая, как в чайнике закипает вода. Сын скоро проснётся, и тогда воздух начнёт вибрировать от его присутствия, от его голоса, от падающих на пол вещей. Ей было пятьдесят три, и она чувствовала каждую прожитую минуту не в костях и не в морщинах, а в какой-то особенной, выстраданной усталости. Она открыла глаза, потянулась к пачке с овсяным печеньем, которое покупала специально для Мити, и машинально отломила кусочек, хотя есть совершенно не хотелось...

Варвара всегда считала, что дружба с бывшими коллегами — это что-то из разряда легенд. Она сменила три конторы за семь лет и каждый раз, уходя, вычёркивала людей из телефонной книги с той же лёгкостью, с какой выбрасывала пропуск в офис. С глаз долой, из сердца вон! Но с Русланом Гореловым этот фокус не прокатил. Он застрял в ней, как заноза. Вроде сильно не болит, а надавишь случайно, и сразу заноет. Познакомились они шесть лет назад в «ГрадСтройИнвесте». Руслан тогда только перевёлся из регионального филиала и ходил по коридорам с видом человека, который все знает...

Лариса сидела в кресле, поджав под себя ноги, и пялилась в стену, на которой плясали блики от уличного фонаря, пробивающиеся сквозь мокрые ветки липы за окном. В квартире было тихо. Два года она жила в этой тишине, два года вдыхала воздух, не отравленный чужим присутствием, и каждая клетка её тела помнила ту внезапную, почти неприличную лёгкость, которая накрыла её в первое утро после развода. Проснулась она тогда, по привычке сжавшись в комок на своей половине кровати, готовая к тому, что сейчас надо будет вставать, варить кофе, слушать недовольное бурчание из ванной...

Звонок раздался в семь утра субботы. Ирина даже не удивилась, бабушка всегда выбирала лучшее время для порчи нервной системы. — Ир, ты чего делаешь на следующей неделе? — голос у Галины Петровны был такой, будто она вела переговоры о поставках стратегического сырья, а не интересовалась жизнью взрослой внучки. — Привет, баб Галь. У меня отпуск, еду в Геленджик, уже билеты взяла. На том конце провода повисла пауза, тяжелая, как мешок картошки. — То есть как, в Геленджик? — голос Галины Петровны начал набирать высоту, как самолет перед взлетом...

Вероника стояла посреди кухни в одном тапке и смотрела на разбитую чашку. Осколки разлетелись от холодильника до батареи, кофейная лужа медленно подбиралась к носку второго тапка, а в голове крутилась только одна мысль: «Ну почему я не зая?» Чашку она разбила случайно, пальцы разжались, пока натягивала джинсы и одновременно пыталась ответить на звонок из офиса. Пятница, восемь утра, а ей уже надо было успеть отвезти Мишку в сад, заскочить на шиномонтаж, потому что заднее левое колесо предательски...

Варвара Степановна готовилась к этому тосту недели три. И теперь, когда было сказано и про квартиру, которую она с мужем дарит молодым, и про ремонт, и про то, как она рада, что сын наконец-то остепенился, она сидела в ресторане, раскрасневшаяся, довольная. Принимала поздравления от дальней родни, которую сама же и позвала, чтобы было перед кем выступить. Тостов наговорили столько, что голова кружилась не от шампанского, а от этих речей, где слова «родной дом», «полная чаша» и «живите с Богом» повторялись, как заезженная пластинка...

Варя никогда не искала романтики. Она вообще считала, что романтика — это что-то вроде французского кино, где все мучительно молчат под аккордеон. А ей такое было без надобности, потому что от аккордеона у неё с детства начиналась мигрень. Она работала в ветеринарной клинике «Лапка-царапка», расположенной в полуподвале старого кирпичного дома, и за пять лет работы научилась тремя пальцами вынимать градусник из заднего прохода чихуахуа, а также утешать рыдающих хозяев, чей кот съел новогодний дождик...

Пятничным майским вечером веселая компания молодых людей вывалилась из стеклянных дверей торгового центра и сразу рассыпалась по тротуару, перекрикиваясь, хохоча, цепляя друг друга рюкзаками и локтями. Катька, в огромной джинсовке, размахивала бумажным стаканом с остатками колы и доказывала Женьке, что он вообще не разбирается в фильмах. А Женька, длинный, нескладный, в сползающих на нос солнцезащитных очках, орал в ответ, что еще неизвестно, кто из них не разбирается. Остальные подтягивались...

Лариса услышала, как хлопнула входная дверь, еще до того, как Лёлька закричала из прихожей счастливым, захлебывающимся голосом, каким говорят только четырнадцатилетние девчонки, когда внутри у них распирает от новостей, требующих немедленного выхода. — Ма-ам! Мам, ты только глянь! Нет, ты сначала закрой глаза! Закрыла? Лариса вытерла руки, усмехнулась про себя и вышла в коридор, где Лёлька уже стаскивала кроссовки, прыгая на одной ноге и выставив перед собой растопыренные пальцы. Ногти переливались...

В тот вечер они гуляли по набережной, и Света поймала себя на том, что уже минут пять рассматривает его руки. Руки как руки — широкие ладони, чистые ногти, обручального кольца не. Он вообще никогда не был женат, что в тридцать пять лет уже само по себе настораживает, хотя все подруги в один голос твердили, что это-то как раз и есть главный подарок судьбы. Света перевела взгляд выше, на его профиль, и попыталась представить, что чувствует к этому человеку хоть что-то, кроме спокойной, ровной приязни, какая бывает к старому сослуживцу, с которым удобно ходить на бизнес-ланчи...

Таисия валялась на диване и смотрела в телевизор. Сериал про врачей шёл уже по третьему кругу, и все реплики она знала наизусть, но переключать было лень, да и пульт завалился куда-то в щель между подушками, а искать его не хотелось совершенно. Рядом, на ковре, раскинув целый автопарк из пластмассовых машинок, возился Егорка. Ему недавно стукнуло четыре, и он как раз вошёл в ту прекрасную стадию, когда может сам себя занять, не дёргая мать каждые пять минут, чтобы она налила воды, подтёрла попу или достала закатившийся под шкаф грузовик...

Телефон заверещал в четверть второго ночи, ввинтился в сон противной трелью, от которой Вера дернулась под одеялом. Женщина спросонок махнула рукой, чуть не смахнув стакан с водой с прикроватной тумбочки. Муж рядом заворочался, пробурчал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок, натянув подушку на голову. Вера нашарила телефон, подслеповато сощурилась на экран. Номер незнакомый, чужой, с какой-то дикой чередой цифр, похожей на заграничный код. Первая мысль была, что мошенники. Звонок в такое время кого угодно напугает...