Спрятавшись в чулане от мужа, она услышала его разговор и узнала ужасное...

— Ты думаешь, нас сдала кто-то из девушек… — Не знаю, — перебила Лейла. — Шакир умеет развязывать языки. Боюсь, что рано или поздно кто-то не выдержит... Если уже не рассказал ему всё про нас Воздух в гареме стал другим — тяжёлым, как перед грозой, когда небо наливается свинцом, а птицы замолкают в ожидании бури. Карина чувствовала это каждой клеткой тела: в коридорах, где раньше можно было хотя бы вздохнуть свободно, теперь висела липкая, гнетущая тишина, давившая на плечи, на грудь, на виски. Даже лампы под потолком горели как-то иначе — тускло, вяло, будто тоже боялись привлечь внимание...

— Ты обещала нас спасти! — голос Златы сорвался на крик. — А нас продают! А ты теперь бежишь одна и тебе на всех плевать! Утро началось с того, что Лейла не пришла на построение. Это было странно. Лейла всегда была на месте — за пять минут до подъёма, с палкой в руке, с каменным лицом, с холодными глазами. Она стояла у двери столовой и ждала, пока девушки выстроятся в две шеренги. Но сегодня её не было. Вместо неё пришёл Шакир. Новый охранник стоял, широко расставив ноги, и скалился, показывая жёлтые зубы...

— Побег. Я готова. Мы сделаем это, и будем свободны или погибнем... Завтра, — прошептала Карина в темноту. — Завтра последний день подготовки. Послезавтра — побег Ночь была тёмной, безлунной — такой, когда даже привычные тени кажутся чужими и враждебными. Карина не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги, и перебирала в голове маршруты побега, которые Лейла нарисовала на клочке бумаги. Три дня оставалось до отъезда хозяина. Три дня — и они попытаются вырваться на свободу. Всё было готово. Карты...

— Лейла? Ты серьёзно? Эта женщина — наша тюремщица. Она продала душу хозяину много лет назад. В ней нет ничего человеческого... Прошла неделя после того, как увезли Зою. Неделя, которая растянулась в вечность. Карина просыпалась каждое утро с одним и тем же чувством — тяжесть в груди, пустота в голове, боль в израненных ладонях, которые никак не заживали. Ногти оставили глубокие борозды, и каждый раз, когда она сжимала кулаки, раны открывались снова, напоминая о том дне. О солнце, которое пекло нещадно...

— Я ухожу сегодня ночью, — голос Зои прозвучал так неожиданно, что Карина поперхнулась чаем Они сидели в комнате после ужина. За окном быстро темнело — последние лучи солнца уходили за горизонт. Лампы в коридоре зажглись — тусклые, жёлтые. Охрана сменилась — через час будет тихий час, когда девушкам запрещалось выходить из комнат. — Ты с ума сошла, — Карина поставила кружку на тумбочку. — Об этом не может быть и речи. — Не может? — Зоя усмехнулась. Усмешка была горькой, надломленной, как ветка, которую сломали, но она ещё держалась на коре...

— А мы с тобой и не друзья, — усмехнулся он. — Мы — я клиент, а ты мясо. Рамсы не путай, девочка моя, синеглазая... — Одевайтесь, — Лейла вошла в комнату без стука, как всегда. В руках — три шёлковых платья. Дорогие, откровенные, восточные, расшитые бисером, с открытыми плечами и голой спиной. — Живо. Через час ужин с важными гостями. — С какими гостями? — спросила Настя, бледнея. — Не твоё дело, — отрезала Лейла. — Делай, что говорят. Она бросила платья на кровать, окинула девушек холодным взглядом...