Экономим вместе

— Чего ты боишься, дочка? — Завтрашнего дня. Когда я проснусь и пойму, что его нет рядом. — А ты не думай о завтрашнем дне. Думай о сейчас. Сейчас ты здесь. Сейчас ты ешь пирог. Сейчас ты пьешь чай. Сейчас ты со мной. Завтра будет завтра. А сегодня — сегодня ты свободна. Настя посмотрела на мать, и в глазах ее было что-то, чего не было раньше. Спокойствие. — Я свободна, — повторила она. — Да. И это страшно. Потому что свобода — это ответственность. Ты сама за себя. Никто не скажет, что делать. Никто не решит за тебя...

Свекровь смотрела на мой округлившийся живот и повторяла как заклинание: - Это не от моего сына. Я молчала, но слёзы говорили за меня Катя лежала на кушетке, зажмурившись от холода геля. Андрей сидел рядом, сжимал её руку, улыбался — он ждал чуда. — Ну что ж, давайте посмотрим, кто там у нас поселился, — сказала врач, водя датчиком по животу. — Сердечко слышно? — спросила Катя шепотом. — Слышно. И не одно. Андрей подался вперед: — Как это — не одно? Двойня? Врач хмыкнула, нажала кнопку на аппарате: — Первый… второй… — она замолчала, замеряя что-то на экране...

Настя повернулась, посмотрела на мать, и в глазах ее было что-то новое. Не боль. Не страх. Понимание. — Система, — повторила она. — Да. И система не сломается от одного похода к психологу. Система ломается, когда тот, кто в ней находится, перестает быть ее частью. — Я часть системы. — Ты фундамент. На котором все держится. Убери фундамент — система рухнет. Вопрос в том, хочешь ли ты быть фундаментом для дома, в котором тебе холодно. Настя молчала. Она смотрела на мать, на ее лицо, на котором время и боль оставили свои следы, и думала о том, что мать говорит правду...

Ничего не говоря, Настя разжала объятия и прошла на кухню. Мать семенила следом, и Настя слышала за спиной ее прерывистое дыхание — так мать дышала всегда, когда волновалась, но старалась не показывать вида. На кухне было тепло, пахло корицей и яблоками, и этот запах вдруг ударил в нос так остро, что на глаза навернулись слезы. Ольга Петровна молча поставила чайник, достала из шкафа две чашки — ту, с золотым ободком, которую берегла для особых случаев, и ту, с трещиной на ручке, свою. Настя села...

Она пошла по найденному в земле кабелю в сторону леса, к старому дубу... Свет был повсюду. Он лился отовсюду и из ниоткуда, обволакивал, грел, пульсировал каким-то ровным, спокойным ритмом. Нина Петровна стояла, зажмурившись, и чувствовала, как этот свет проникает сквозь веки, сквозь кожу, сквозь самую глубину, где живёт страх. Она стояла так, наверное, минуту. А может, час. В этом месте время текло иначе — она чувствовала это каждой клеткой. Казалось, прошла вечность, но, может быть, только мгновение...