"жуткие истории"

Материал основан на архивных свидетельствах, переработанных в художественной форме. Мы спустились в хранилище на следующий день. Никто из нас нормально не спал. Слишком хорошо мы запомнили эту икону. Тёмная доска. Пустые лица. И та самая чёрная капля. Она появилась там, где должен был быть глаз. Мы вошли в бокс. Шестеро. Дверь открылась тяжело. Изнутри тянуло холодом. Не обычным. Пустым. Контейнер стоял в центре. Крышку подняли. И всё повторилось. Икона лежала на красной ткани. Как экспонат...

Мы не изучали аномалию. Мы были уже внутри неё. И она это поняла. Сначала это было незаметно. Просто усталость. Не обычная — после перехода. Другая. Глубже. Как будто тело внезапно стало чужим. Ноги тяжёлые. Руки не слушаются. Мы остановились. Никто не отдавал приказ. Просто… все поняли одновременно. История основана на художественном вымысле. Любые совпадения случайны. — Привал, — тихо сказал Морозов. Даже Дектерёв не спорил. Мы развели костёр. Но он горел плохо. Слабое пламя. Тяжёлый дым. Как будто даже огонь не хотел здесь жить...

Туман лежал неподвижно. Слишком ровный. Слишком… правильный. Как будто это не природное явление, а что-то созданное. Или… оставленное. Сигнал в наушниках усилился. Тот самый. Рваный. Сбитый. Знакомый до боли. Я уже знал — это плохо закончится. История основана на художественном вымысле. Любые совпадения случайны. — Войти в зону, — сказал Дектерёв. Беликов сразу возразил: — Мы не знаем, как это влияет на организм. Но майор даже не поднял глаз. — Это приказ. Рыков и Зайцев. Они не задавали вопросов...

В 1967 я был капитаном главного разведывательного управления и верил в три вещи: Сейчас мне за 80, и я не верю ни во что, кроме одного. Время — это не река. Это хищник. Эта история не о перевале Дятлова. То, с чем мы столкнулись, было гораздо хуже. Это был секретный отчёт операции «Хронос», который не лёг на стол политбюро. Я тогда жил в маленькой служебной квартире в Москве на Соколе. Обычный вечер после службы. Жена на кухне гремит посудой. По телевизору показывают что-то про успехи пятилетки...

Мы решили уходить на рассвете. Без обсуждений. Без приказов. Даже капитан больше не спорил. Ночью мы увидели достаточно. Слишком достаточно. Инженер сидел у костра. И улыбался. Он больше не говорил. Не реагировал. Просто смотрел в темноту. Как будто слушал. Шли быстро. Не оглядываясь. Никто не разговаривал. Только шаги. И дыхание. И ощущение. Что нас ведут. Проводник шёл впереди. Он не смотрел назад. И вдруг остановился. — Нет… — сказал он. Мы подошли. Перед нами была поляна. Та же самая. — Это невозможно… — прошептал радист...

Мы поняли это слишком поздно. Когда самолёт уже светился. А в кабине кто-то улыбался. Это было первое решение, о котором потом пожалели все. Капитан сказал: — Осмотрим, задокументируем и уйдём. Просто. Чётко. По инструкции. Но уже тогда было ясно: инструкции здесь не работают. Мы разбили лагерь прямо на краю поляны. Никто не хотел ночевать ближе. Никто не хотел уходить дальше. Лес вокруг оставался мёртвым. Не было ветра. Не было звуков. Даже костёр горел как-то неправильно. Слишком тихо. Первым это заметил радист...

Когда мы вышли на ту поляну, пилот сидел в кресле — мёртвый. Но улыбался. Широко. Радостно. Как человек, увидевший мать после долгой разлуки. Глаза его были распахнуты. Зрачки — белые, молочные. Словно их выжгли изнутри. А на приборной панели, залитой бурой засохшей кровью, было вырезано слово. Одно. Из семи знаков. И ни один человек из нашей группы не смог его запомнить. Вокруг самолёта — идеально ровный круг. Сотни деревьев были срезаны на одной высоте. Без щепок. Без опилок. Без следов. Срез — гладкий...

Не дожидаясь моего ответа, он шагнул вперёд — прямо к существу. Он достал из кармана маленький серебряный крестик на цепочке. — Ты хочешь имён? — сказал он громко. — Ты хочешь силы? Возьми мою. Он начал читать молитву на старославянском. Я не понимал слов, но чувствовал их мощь. Это была не просьба и не мольба — это был вызов. Он не просил защиты, он предлагал себя в жертву. Существо остановилось. Склонило голову, словно прислушиваясь. Чёрные нити, вырвавшиеся из его пальцев, потянулись не ко мне, а к профессору...

После осмотра объекта группа покинула избу без обсуждений. Никто не решился первым сформулировать увиденное. Майор Зубов отошёл к краю острова и долго стоял, глядя в тёмную воду болота. Когда он вернулся, лицо его оставалось неподвижным. — Объект получает индекс: Изделие №7, — сказал он. — Информация подлежит полной изоляции. Подписка о неразглашении — пятьдесят лет. Документы подписали на месте. Под открытым небом. Под тем самым взглядом — черепа, закреплённого над входом. И того, что осталось внутри...

Сущность бросила на нас все свои силы. Коридоры меняли свою геометрию — то удлинялись до бесконечности, то сжимались в узкие, давящие тупики. Стены сочились чёрной смолой, которая складывалась в слова на неизвестном языке. Из-за каждого угла доносились шёпот, смех, плач. — Ты не пройдёшь, предатель, — сказал один из них голосом Сидова. — Ты провалил задание. Твоё место — на нарах. Панкратов вскинул пистолет. — Прочь с дороги! — закричал он. Я схватил его за руку. — Майор, это иллюзия. Их здесь нет...

Я понял, что мы столкнулись с разумом. Древним. Чуждым. Непостижимым. Но разумом. И этот разум использовал людей как инструмент. Как бумагу. Как перо. Именно в этот момент в коридоре раздался крик. Мы с Панкратовым выбежали из кабинета. Кричал один из охранников, дежуривших в дальнем конце коридора. Он стоял, указывая трясущейся рукой на стену. — Там… там было… — лепетал он. Мы подбежали. На бетонной стене прямо напротив нашего кабинета было нацарапано слово. То же самое слово, что и в камере Зайцева...

Материал написан в художественном формате и вдохновлён архивными историями, городскими легендами и мистическими преданиями. Рассказ является художественным произведением и не претендует на документальную достоверность. Эта история лежала в закрытом архиве НКВД почти сорок лет. Вот уже сорок лет я не могу спокойно смотреть на написанные страницы. Ни на книги. Ни на письма. Даже на вывески магазинов. Для вас это просто буквы. Для меня — шрамы. Линии, похожие на язвы на коже. Врачи говорят, что это последствия службы...