Серст Шерус

Давным-давно, в далёком королевстве Златоземье жил-был благородный рыцарь Гуго. Гуго был классическим героем без страха и упрёка, а также без денег. Доспехи его текли, конь Огнегрив хромал, а из обветшавшего родового замка выселилось даже фамильное привидение. - Мёртвые тоже люди, - возмущённо провыло оно на прощание, - и заслуживают человеческих условий. Но Гуго был не только храбр, но и неглуп. Сняв проржавевший шлем и почесав в затылке, рыцарь составил нехитрый бизнес-план, состоявший всего из одного пункта: надо убить дракона...

Павел сидел у окна в своей гатчинской спальне, глядя на тёмный парк. Шёл мокрый гнилой снег. «Маски прилипают к лицам», - с горечью думал цесаревич в тот вечер. Павлу нравилось, когда его звали «русским Гамлетом», это позволяло закутать неприглядную действительность в трагический плащ. Даже псевдоним «граф Северный», взятый во время гран-тура инкогнито по Европе, он выбрал, вдохновляясь этой пиесой Шекспира. Гамлет в царстве вероломной, подлой, развратной, нелюбящей Гертруды. Скрывающийся под маской...

- … Дааа, - протянул Светлейший, - умеешь ты, Като, холоду подпустить. Помню, как тогда, почти двадцать лет назад примчался к тебе с дунайских берегов, а ты меня чуть ли не дезертиром перед всем двором ославила… - Что прошлое вспоминать, князь Григорий Александрович? - парировала Екатерина. – Тебе на меня жаловаться грех. - Жаловаться грех, а прошлое вспомнить придётся. Ибо прошлое, матушка, беременно будущим. А будущее сейчас темно. В кабинете было тихо. Даже камин не трещал — дрова прогорели, только угли светились багровым...

Светлейший думал, что стрелы Эрота давно перестали быть для него угрозой. Любовь всей его жизни, пройдя через многое, переплавилась в дружбу, заботу, соратничество… Они с Като давно уже не любовники и не супруги. Друзья – да. Союзники – несомненно, генералы двух армий, бьющие одного врага. Товарищи, как сказал бы оборотистый купчик, - сие тоже правда: держава – хозяйство немаленькое, тут у любого Демидова или Строганова голова кругом пойдёт. У Като были другие мужчины - молодые, красивые, пустые...

Генерал-майор граф Платон Александрович Зубов полюбовался собственным отражением в зеркале. Из серебристой глубины глянул красавец — румяный, кудрявый, с поволокой во взоре. Двадцати четырёх лет от роду, любимец Государыни, а значит — второй человек в империи. Он усмехнулся собственному отражению, провёл рукой по щеке, потом ниже — по груди, по животу. Тело отозвалось привычной истомой. Скоро он снова пойдёт к ней... и в неё. Он всегда ходит - и она всегда ждёт. А кривой старик пусть давится своей злобой...

Светлейший умирал, как и жил все последние годы – в дороге. Он лежал на брошенной прямо на землю перине, вокруг была лишь степь - серая, выжженная, бесконечная - за неё Светлейший второй раз в жизни резался насмерть с Портой. Октябрьский ветер трепал полы епанчи, которой укрыла вельможного дядюшку хлопотливая племяшка Браницкая. Что ни говори, а забота – бабье дело. Потёмкин понимал, что проклятая лихоманка добивает его, как турки дорезывали раненых, что уже сделал первый шаг за пределы мира живых:...

Офис в Женеве. Вид на озеро. Борис, хорошо сохранившийся мужчина под шестьдесят, подписывает бумаги. Секретарша входит: - Герр Юрьев, ваш кофе. - Danke schoen, крошка. Вышколенная красотка в безупречном костюме выходит. Борис смотрит на озеро, думает ни о чём. Сегодня ночью ему снилась Жанна. Та самая несостоявшаяся невеста с её чёртовым платьем цвета «бургундия». Он проснулся в холодном поту под рулады муэдзина. Почему-то казалось, что это важно, что цвет имел значение. Но какой? Борис не помнил ничего...

Во временно занятом Софьей кабинете местного старшего эйдософилака сидели шестеро: сама Тень логоса, Вероника, Лидия, Леон, Джеймс, Иван. Строго смотрели на них святые с мозаик, внимательно – Базилевс и Базилисса с официальной парсуны. Софья покачала стилусом, зажав его между двух пальцев, отложила его. - Давайте ещё раз всё проговорим, кириа Лидия. Чтобы не было потом разногласий и взаимных претензий. На её лице не официальная маска, а живая тревога. Обычная тёмная стола, как носят многие дщери Третьего Рима...

Кататехне родилась не в охваченной религиозной лихорадкой Александрии и не в военном Стамбуле 1877 года. Всё было проще, прозаичней – и по-своему интересней. Это было самое начало 1970-х. Мир выдохнул после одной угрозы ядерной войны и ещё не дожил до следующей. В небольшом европейском городке Сан-Кассиано, стоявшем где-то в предгорьях, воздух был всё так же прозрачен, а вечера длинны. Природе плевать на политику. Когда-то здесь был курорт для богатых. Потом пришли войны, кризисы, время ускорило неумолимый бег, женщины укоротили юбки — и курорт умер...

Голоса Лидии, Леона, отца отступали всё дальше, звучали всё глуше, давали всё больше эха. Нечто подобное произошло однажды с Вероникой в претории - тогда она упала в обморок и, очнувшись, увидела склонившиеся над ней испуганные лица магистратов. Но сейчас сознание вовсе не собиралось покидать пайдиску. Начиналось это как негромкая скрипичная музыка. Следом в неё начал вплетаться знакомый женский голос, принадлежавший безликой из пневмогавани, но искажённый, едва слышный: «Ты... слышишь... меня.....

1774 год, август. Человек пришёл на третью ночь. Иван сразу понял, кто это: слыхал позавчера на базаре, что войска государыни императрицы Катерины Алексевны наголову разбили бунтовщиков, окончательно избавив богоспасаемый град Покровск от напасти. Узнал не по осанке — спина незваного гостя устало сгибалась, словно от неудобоносимого бремени. Не по голосу — тот хрипел от затяжной простуды. Он понял по неудержимому желанию отвести, опустить глаза, не смотреть в лицо измождённого ночного пришельца. - Зашей, — сказал человек, скидывая солдатскую шинель, явно с чужого плеча...