Бывалый

Лодка качается. Под нами — улица. Сижу чуть позади Сергея. Смотрю, как он застёгивает гидрокостюм. Август. Рыбинское водохранилище. Гладь густая, зеленоватая. Глянешь вниз — а там ничего. Дно вроде. Мели. Никакой тебе загадки. Ну водохранилище. Каких в стране сотни. Только это не дно. Это улица. Вторая Ярославская, если по старой карте смотреть. Сергей её наизусть знает. — Тут, чуть левее, у нас должен быть забор Воиновых, — говорит он, не глядя на меня. — От него три метра до угла дома. Фундамент целый, я в прошлом году по нему ползал...

Трап самолета, минус 38, ветер валит с ног. Три часа лета из Якутска — и ты на краю земли. Аэродром Тикси: бетонная полоса, сугробы в рост человека, ни одного дерева до горизонта. Я стоял на трапе Ан-24 и пытался сделать вдох. Воздух обжигал горло так, будто глотаешь битое стекло. Рядом кашлянул мужчина в летной куртке. Посмотрел на меня, усмехнулся. — Первый раз? Кивнул. Говорить не получалось. — Привыкнешь. Тут все привыкают. Или улетают обратно. Я огляделся. Ни фонаря, ни вывески, ни намека на город...

На 4800-м километре навигатор замолчал. Дорога была, я её видел — а в базе она не значилась. Просто грунт, тайга по обочинам и знак «Омск — 38 км». Я остановился, выключил музыку и понял: последний раз заправку я видел три часа назад. Это был двенадцатый день пути. Из Калининграда. В машине лежали два рюкзака, термос и атлас дорог России 2007 года — на всякий случай. Случай наступил. Пятнадцать лет в дороге. Сотни городов. Тысячи километров. Я думал, что знаю эту страну. Едрен батон, как я ошибался...

Я встретил его на рынке в Великих Луках, у лотка с домашними яблоками. Хлопковая рубашка, чистая. Но костяшки пальцев потрескавшиеся, как у человека, который последние недели работал руками. Он выбирал яблоки не торопясь — не щупал, а нюхал каждое. Я заинтересовался. Спросил. Он ответил по-русски — с акцентом, без запинки: «Финское яблоко пахнет магазином. Русское — деревом». Так началась беседа, которая длилась почти два часа — сначала у лотка, потом за кофе в кафе через дорогу. Матти Коскинен из Хельсинки...

Третий час ночи, вагон раскачивается на стыках где-то за Читой. Я вышел к титану за кипятком и увидел Тамару Ивановну. Она сидела в служебном купе, дверь приоткрыта, свет выключен. Смотрела в окно на темноту Забайкалья так, будто видела там что-то свое, невидимое мне. Я налил кипяток, хотел уйти. Но она вдруг сказала: «Садитесь, если не спится. Тут сейчас самый красивый участок будет. Через двадцать минут Байкал покажется». Тамара Ивановна, 62 года. Проводница на поезде «Россия» №1/2. Тот самый маршрут Москва-Владивосток: 9288 километров, 146 часов 58 минут, 87 остановок...

Том стоял на крыльце и смотрел на озеро. Январь, минус двадцать два, а он в одном свитере, с кружкой кофе в руках. Я приехал к нему из Петрозаводска по грунтовке, петляющей между соснами. Навигатор потерял сигнал километров за двадцать до деревни. Том прислал голосовое: «После моста налево, потом мимо сгоревшего сарая, увидишь мой забор. Он единственный покрашен». Забор и правда оказался тёмно-зелёным. Всё остальное вокруг выглядело так, как выглядят карельские деревни зимой: тихо, бело и совсем безлюдно...

В декабре на счёт упало 194 000. Маша позвонила маме и заплакала. Не от радости. Не от усталости. Просто мама сказала: «Доча, ну ты молодец». Живой голос. Не сообщение. За семь недель. Маше двадцать семь. Из Химок. До прошлого года — менеджер по персоналу в небольшой айти-компании. До Магадана — шесть тысяч километров, девять часовых поясов и жизнь, которую она сначала не планировала, потом не пожалела. Я слышал её историю от общего знакомого. Попросил рассказать самой. Она согласилась — но сказала сразу: «Только без лишней романтики...

Тётка с верхней полки опустила газету. — Сынок, открой раму. Не помрёшь от ветра. Я открыл. Сорок два на термометре в тамбуре, тридцать восемь на моей боковой верхней. Июль 1987-го, поезд Москва — Симферополь. Никто не жаловался. Никто не болел. Я ехал тогда. Я езжу сейчас. И последние пятнадцать лет в каждом плацкарте с кондиционером выхожу с першением в горле или ангиной. В советском без кондиционера — ни разу. Я долго думал, что мне кажется. А потом стал возить с собой термометр. В советском плацкарте летом тамбур до длительного нахождения не предназначался — там было около сорока двух...

Ким Чжунхо заказал борщ. Со сметаной. Без подсказки. Официантка посмотрела на него, потом на меня. Я кивнул: да, он знает что делает. Ким улыбнулся и добавил: «И хлеб чёрный, пожалуйста. Без чёрного хлеба борщ — это суп». Официантка ушла молча. Я подумал: этот парень здесь давно. Киму тридцать один. Из Пусана. Приехал в Москву в 2022-м — магистратура по экономике в РУДН. Планировал отучиться и вернуться. Прошло четыре года. Он работает в корейской торговой компании на Павелецкой, снимает однушку в Люблино и говорит по-русски так, что таксисты принимают его за бурята...

Тамара Ивановна набрала мой номер в два часа ночи по Москве. Я спросонья не сразу понял кто звонит. Потом услышал: «Андрюш, тут плюс тридцать два, я в шлёпках на берегу, а колени не болят. Впервые за восемь лет. Ты представляешь?» Представляю. Только не представляю, как женщина шестидесяти семи лет из Воронежа оказалась на берегу Сиамского залива в январе. Историю Тамары Ивановны я случайно узнал через общую знакомую. Попросил ее рассказать подробнее. Она согласилась, но сразу предупредила: «Не превращай меня в героиню...

Шон написал маме из плацкарта: «Это лучшее за 34 года». Она ответила: «Пьяный?» Он не был пьяный. Он был в плацкарте. На второй день пути он достал телефон и написал в Дублин всё как есть: «Я ем борщ с незнакомыми людьми в поезде посреди России. Это лучшее, что со мной случалось за 34 года». Я познакомился с Шоном О'Брайеном в первый же день, ещё под Владимиром. Он сидел на нижней полке через проход, держал в руках потрёпанную книгу про историю советских железных дорог и смотрел в окно с видом человека, который всю жизнь ждал именно этого момента...