Восток — дело тонкое

Семь утра, улица Дзержинского — из дверей рынка тянет бараньим жиром. Я не планировал завтракать здесь. Думал, зайду на пять минут — посмотрю и пойду. Вышел через полтора часа с полным животом, пакетом урбеча и одной мыслью: а зачем я вообще хожу в рестораны. Второй рынок — это не тот рынок, куда приезжают туристы к обеду с фотоаппаратами. Это крытый продуктовый рынок на первом этаже здания, где с семи утра уже работают мясники, уже разложен сыр, уже стоит очередь за лепёшками. В семь утра здесь нет туристов вообще...

Старику в Бухаре я протянул монетку. Пятьсот сумов. Он не взял. Глянул на мою руку, потом на дверь мечети и тихо так: «Ты не понимаешь, что сейчас сделал». Я и правда не понимал. Только за следующие три дня дошло — я тут чуть не вляпался. Не в скандал, не в полицию. В кое-что похуже: в породу «турист, которому всё расскажут, но никогда — по-настоящему». Бухара с первого взгляда кажется простой. Глина, минареты, чайханы, дядьки у Чорсу торгуют. Думаешь — ну всё, был, знаю. А потом ходишь дня два и до тебя доходит: над городом висит какая-то сетка из правил, которые никто не озвучивает...

Костёр разожгли в четыре утра. К пяти казан уже шипел. В кишлаке под Маргиланом было тихо так, как тихо бывает только в Ферганской долине перед рассветом — когда даже собаки ещё не решили, лаять им или нет. Я стоял босиком на холодной глине двора, держал в руках пиалу с зелёным чаем и смотрел на спину человека, который не повернулся ко мне ни разу за первые двадцать минут. Его звали Усман-ака. Шестьдесят семь лет. Сорок из них он варит шурпу на свадьбах своего кишлака. Мой переводчик Бахтияр приехал со мной из города ещё ночью...