Без пафоса и без затей.

— Семён, не вздумай трогать воду. Я уже наклонился, чтобы зачерпнуть горсть, но голос Зыонга прозвучал так резко, что я отдёрнул руку, будто передо мной была не река, а змея. Мы стояли на набережной Красной реки в Ханое. Вода текла медленно, мощно, маслянисто-красная в лучах заходящего солнца. — Красивая, — сказал я. — Прямо как расплавленная медь. Зыонг покачал головой: — Ты знаешь, почему она красная? — Ну, — пожал я плечами, — эрозия почв, красная глина, в учебниках писали… — В учебниках, — усмехнулся Зыонг...

— Семён, ты куда собрался? Стой! Зыонг перегородил мне дорогу, когда я направился к тропе, ведущей вглубь джунглей. Мы стояли у подножия известнякового массива в национальном парке Фонгня-Кебанг. В сотне метров от нас зиял чёрный провал — вход в пещеру Шондонг, самую большую на планете. — Зыонг, да ладно, я только гляну, — попытался отмахнуться я. — Туристов же водят, экспедиции работают… — Туристов водят по одному маршруту, — перебил он. — И никогда — в сезон дождей. А ты сейчас куда прёшься? Там, за этим входом, начинается то, что люди не должны видеть...

Я стоял на краю обрыва, и у меня внутри всё похолодело. Хотя на улице было под тридцать пять, влажность висела в воздухе киселем, а солнце жарило так, что плавились мозги. Водопад Банжок ревел в каких-то ста метрах. Тонны воды падали с двадцатиметровой высоты, разбивались в пену, вздымали тучи брызг, радуги вспыхивали и гасли прямо на глазах. Красота неземная. Место силы, как сказал бы какой-нибудь эзотерик. Зыонг стоял рядом и молча курил. Он не улыбался. Не показывал рукой на водопад, не рассказывал, какая это крутая достопримечательность...

Сидим мы с Зыонгом на веранде. Ночь, тёплая, влажная, где-то вдалеке огоньки рыбацких лодок мерцают, как светлячки. Бухта Халонг дышит приливом, и от этого лёгкого шороха волн становится как-то... не по себе, что ли. Я уже хотел про русалок спросить чисто для прикола, но заметил, что Зыонг вдруг перестал улыбаться. Он медленно поставил кружку с чаем, перекрестил вёсла, прислонённые к перилам (да-да, прямо перекрестил, мне не показалось), и посмотрел на меня так, будто решал: говорить или не стоит...

— Семён, ты веришь, что в озере может жить дух? — спросил Зыонг, глядя на тёмную воду за окном. За окном лил тропический ливень. Мы сидели на веранде, пили зелёный чай, а ветер шумел банановыми листьями так, что казалось, будто кто-то огромный ходит по крыше. Я уже привык к тому, что Зыонг любит такие разговоры под дождь. У него вообще манера: чем сильнее льёт, тем более мистические истории он вспоминает. — Ну, — протянул я, грея ладони о пиалу, — в русских сказках в озёрах русалки живут. Водяные,...

— Если услышишь, что кто-то зовёт тебя из-за водопада, — не оборачивайся. И ни в коем случае не отвечай. Зыонг говорил это так спокойно, будто предупреждал о вечерней сырости. Разливал чай, поправил фитиль в масляной лампе (свет почему-то выключился, хотя в доме никого не было) и смотрел на меня с лёгкой усмешкой. А у меня уже второй мураш по спине бежал. — Это кто зовёт? — спросил я, хотя уже догадывался. — Те, кого вода забрала. Они не ушли до конца. Стоят там, в струях, и ждут. Я отхлебнул чай...

— В это озеро нельзя даже смотреть после заката, — Зыонг отодвинул мою пустую тарелку и поставил на стол две новые пиалы с чаем. — А купаться в нём — верная смерть. Я хмыкнул и отхлебнул горячий напиток. Ну сколько можно пугать туристов? Мало мне было первого гостя, карпов и запрета на веник, теперь ещё озёра под подозрением. Но Зыонг не смеялся. Он смотрел куда-то сквозь стену, будто видел то самое озеро прямо сейчас, за километры отсюда. В доме было тихо: жена уложила детей, даже мопеды за окном как-то притихли...

— Семён, завтра утром ты первый, кто войдёт в этот дом после полуночи. Ты понимаешь, что это значит? Я стоял с пакетом мандаринов и чувствовал себя так, будто мне сейчас доверят запуск ядерной ракеты. Зыонг смотрел на меня серьёзно, без тени улыбки. Юрец в телефоне ржал и советовал потребовать за это отдельную миску фо бо и пожизненный запас нэмов. А я думал: ну вот как я, русский мужик из региона, где Новый год — это оливье, «Ирония судьбы» и попытка не уснуть до боя курантов, вдруг стал главным...

— Пап, а почему они это едят ложками? Это же суп, наверное, солёный? Дочка с подозрением смотрела на прозрачный стакан, в котором слоями лежало что-то зелёное, жёлтое, красное и всё это плавало в белой кокосовой жидкости. Зыонг улыбнулся и протянул ей ложку. — Это че, — сказал он. — Десерт. Попробуй. Дочь зажмурилась, зачерпнула верхний слой — красное желе — и отправила в рот. Я ждал реакции. Она открыла глаза, посмотрела на меня и выдала фразу, от которой у меня дёрнулся глаз: — Пап, это лучше, чем твои блины...

— Семён, сегодня никаких ресторанов. Сегодня — настоящее. Зыонг сказал это утром, и я сразу понял: будет что-то неформальное. Он вывел нас за ворота, усадил на свой старенький мопед (я сзади, жена с детьми на втором, вьетнамский шик) и повёз куда-то в сторону от центра. Через полчаса мы оказались на улице, где не было ничего, кроме пластиковых стульев. Красных, синих, низких, расставленных прямо на тротуаре. На каждом стульчике сидел вьетнамец и держал в одной руке пиво, а в другой — что-то, что я не мог опознать, но запах стоял такой, что у меня потекли слюни...

После той самой уборки, когда мы вынесли из дома Зыонга три мешка всякого хлама и отдраили полы до скрипа, он объявил: «Завтра идём на рынок. Без этого Тет не Тет». Жена обрадовалась: она обожает восточные базары. Дети запрыгали — они у меня за любой движ, кроме голодовки. А я подумал: «Ну рынок и рынок, что я рынков не видел?» Зря я так думал. Рынок назывался Донг Ба. Мы приехали туда в шесть утра, а там уже яблоку негде было упасть. Но главное — запахи. Представьте себе: кинза, жареный лук, рыба,...

Всё началось с Юрца. Того самого, который у костра про чёрного ихтиандра слушал, раскрыв рот. Сидели у меня на кухне, я жаловался, что надоело встречать Новый год по накатанной: оливье, «Голубой огонёк», салют в лужу. Юрец хмыкнул, почесал затылок и говорит: «Слушай, есть у меня знакомый, Зыонг. Вместе на вахте в Норильске морозились. Он родом из Вьетнама, под Ханоем. Сейчас домой вернулся, гостиницу семейную открыл. Может, к нему махнёте? Как раз Тет у них — вьетнамский Новый год. Говорят, зрелище почище нашего»...