Писатель | Медь

Семь лет назад, в один из серых ноябрьских вторников, мама позвонила мне. Сквозь электронный гул, кашель чужих людей и металлический голос из репродуктора, монотонно объявляющий: «Талон П-пятнадцать, пройдите в окно номер шесть», – пробился ее бодрый, почти праздничный тон. - Светик, мы тут с Павликом в МФЦ сидим, документы на регистрацию подаем. Дарственную оформили на бабушкину квартиру. Ты же не в обиде? Ему сейчас нужнее, он же мужик, семью строить надо. А тебе мы потом, чуть попозже купим квартиру, обязательно скинемся и поможем...

Третья ступенька крыльца скрипнула под ногой привычно, тонко, будто дом узнал меня и поздоровался. Мама от этого скрипа не избавлялась, говорила: – Пусть поет, значит, дом живой еще. Мама ушла в мае. Черемуха тогда отцвела раньше срока, осыпалась за одну ночь, словно тоже не выдержала. А теперь мы съехались в Глинищи все три сестры делить дом. Хотя что там делить? Пять комнат, печка, чердак, крыша, на которую третий год надо бы положить новый шифер. Яблоня во дворе, колодец, забор из горбыля, калитка на одной петле...

Ворота были открыты, но Дарья не могла сделать шаг через них на улицу. Она застыла перед ними с узелком в руках и смотрела на размытую, рыжую от суглинка осеннюю дорогу. За спиной – каменные стены, запах ладана и утренний колокол, к которому она привыкла. Он отсчитывал ее жизнь, говорил, что делать – молитва, обед, работа. Она привыкла к нему, как привыкают к собственному дыханию. *** И вот, впереди ничего привычного. Без правил, без медного голоса, без ежедневных молитв, без невидимой руки, что вела по жизни...

– Оленька, ты край-то не обрезай, люблю поджаристую корочку, – Валентина Ивановна поправила указательным пальцем съехавшие на переносицу очки в тяжелой роговой оправе. Она пододвинула ко мне десертную тарелочку с выцветшей перламутровой глазурью и потертой золотой каемкой. Под ногтями у нее, несмотря на тщательное мытье, въелась темная полоска земли, с утра она возилась с рассадой перцев на балконе. Пахло от нее привычно: сердечными каплями, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо-пыльным, стариковским...