Писатель | Медь

Бойлер я вешала сама, Артем в тот день лежал с температурой, а горячую воду ждать до весны никто не собирался. Тяжелый, еле подняла. Потом стояла, упершись лбом в холодную стену, и думала: ничего, зато вечером душ будет. Как у людей. Мы с Артемом жили у его матери Ирины Сергеевны в старом доме. Он достался ей от бабушки: бревенчатый, с провисшим крыльцом, с туалетом на улице. Мы заняли большую комнату. Дом разваливался, но Ирина Сергеевна держала его, как награду, и говорила: – Бабушка мне его оставила, а не кому-то другому...

В дверь позвонили в семь утра. На пороге стоял мальчик лет десяти с чемоданом, старым, коричневым, с оторванной ручкой, которую он придерживал левой рукой. Она стояла в дверях в кожаной куртке поверх майки, потому что всегда мерзла по утрам, даже летом, и куртку набрасывала раньше, чем включала чайник. А мальчик посмотрел на нее снизу вверх и сказал одно слово. Ее имя. Не «здравствуйте», не «извините», просто «Зоя». Надо сказать, от такого проснешься лучше, чем от любого будильника.» Мальчик был...

На кухонном столе под солонкой лежал тетрадный листок в клетку. Я прочитала, что там написано. И залилась слезами. Но… пожалуй, расскажу обо всем по порядку. В конце апреля Костя сказал мне по телефону: – Мама приедет на майские. Дней на десять. Я закрыла глаза и выдохнула. Десять дней. Людмила Петровна. В нашей двушке. С ее привычкой вставать в пять, греметь посудой и расставлять мою жизнь по своим полочкам. – Хорошо, – сказала я, и Костя выдохнул в трубку. До ее приезда оставалась неделя. Я вымыла...

Елена поднялась, когда за окном еще было очень темно. Будильник не понадобился, за почти тридцать лет работы в пекарне мозг сам научился просыпаться в четыре утра. Пройдя на кухню, она заварила кофе и нарезала хлеб для бутербродов. Горбушку с хрустящей корочкой она отложила отдельно и прикрыла салфеткой. Это была Витина горбушка, он их обожал. *** Она вышла из дома, когда небо только-только начало сереть. Ее пекарня находилась в десяти минутах ходьбы, и Елена любила этот отрезок пути, потому что в это время она принадлежала только себе...

Она стояла посреди нашей спальни с моим надорванным конвертом в руках и даже не думала оправдываться. Пришлая, - сказала она мне в лицо, и это слово перевернуло все. А началось, как и всегда бывает, с ерунды. Я обнаружила свои зимние сапоги не в том пакете. Мелочь, скажете? Может быть. Но я человек порядка, каждая вещь у меня лежит на своем месте. И если кто-то переложил сапоги из белого пакета в синий. Не барабашка же это сделал. Нет! Их доставали, рассматривали и убирали обратно. Свекровь Капитолина Сергеевна жила этажом выше...

Каждое воскресенье без пяти одиннадцать дверь скрипела, и отец Игорь уже знал: опять она. Девочка лет семи, в бордовой куртке, великоватой на два размера, с двумя тугими темными косичками и рюкзачком, у которого левая лямка была подшита суровой ниткой, грубо, но крепко, по-домашнему. Она входила тихо, крестилась на иконостас правильно, не кое-как, шла к свечному ящику, доставала из кармана мелочь. И долго, сосредоточенно считала монетки на ладони. Покупала одну свечку, самую маленькую. Ставила перед Богородицей, стояла минуту, шевелила губами и уходила...

Семен обещал бросить в среду. Почему именно в среду, я так и не поняла, но он сказал это таким голосом, будто объявлял дату собственной свадьбы, и я поверила. Мы жили в двушке на Калужской, обычной панельной двушке с тонкими стенами и батареями, которые зимой грели так, что приходилось открывать форточку. Квартира была наша общая – по документам, по долям, по штампу в паспорте. А по жизни, конечно, моя. Потому что это я мыла полы, меняла перегоревшие лампочки, заклеивала щели в окнах и выносила бутылки, пока Семен спал лицом в подушку до обеда...

Руки Алены Сергеевны тридцать пять лет пахли молоком — кислым, теплым, прямо из пастеризатора. Теперь от них несло пластиком — от перчаток, в которых она сканировала штрих-коды на чужих йогуртах. Смена начиналась в восемь. Алена приходила к без пятнадцати — не могла иначе, привычка с завода, где опоздание на три минуты означало объяснительную. В магазине за это никто бы и слова не сказал, но она все равно приходила первой, переодевалась в подсобке и повязывала платок на шею. Платок был старый, еще заводской, с логотипом «Клинского молочного комбината», давно выцветшим до невнятного пятна...

Филипп позвонил в мою дверь в субботу около девяти утра, и я не сразу его узнала. Стоял на пороге мужчина, сутулый, в халате, из которого торчали острые ключицы, и смотрел куда-то мимо меня, в коридор. Я уже открыла рот сказать «вы ошиблись квартирой», но тут он облизнул свои вечно обветренные губы и произнес: – Вер, это я. Из тридцать седьмой. Филипп, господи боже мой. Я не видела его несколько лет, с тех пор, как столкнулась мы у детского сада, и то мельком. В подъезде мы давно не пересекались, я на четвертом, он на третьем, графики разные, да и повода общаться не было...

Она положила трубку и удивилась из-за того, что впервые за долгое время сказала «нет». Через десять минут примчался Леонид. – Ты что, моей матери отказала?! – завопил он. – Да. – Ты серьезно?! Она моя мать! Мать! начало рассказа – Я знаю, чья она мать, – Тамара села на табуретку и посмотрела не на мужа, а в окно, на дворовой фонарь, который горел желтым ровным светом. – Я не против твоей семьи, – негромко молвила она, – но против того, что твоя семья живет за мой счет. И ты это знаешь, просто тебе удобнее закрывать на это глаза...