Писатель | Медь

Агата Федоровна копила деньги с тех пор, как ее старший внук пошел в первый класс, и об этом знала вся семья – и я, и Илья, и даже дети. Конверт лежал в платяном шкафу за стопкой постельного белья, и свекровь не прятала его. Каждый раз, когда мы приезжали к ней в гости, она отводила меня в спальню, выдвигала ящик и показывала: вот, Капочка, растет конверт-то. На внуков. На совершеннолетие старшему подарю, сколько накопится, потом снова буду копить. Агата Федоровна всю жизнь проработала на хлебозаводе, вышла на пенсию и принялась копить...

На нашей свадьбе было две "невесты". Свекровь спросила за месяц, какого цвета будет мое платье. Я ответила: белое, классическое. Она кивнула, и больше мы к этому не возвращались. Я тогда еще не знала, что Зоя Аркадьевна ничего не спрашивает просто так. Надо сказать, Зоя Аркадьевна – женщина особенная. Бывшая танцовщица, она привыкла к сцене, к аплодисментам, к тому, что на нее смотрят. Узкая в плечах, она держалась так, будто занимала полкомнаты, привычка со сцены, наверное. Темные волосы с ранней...

На кухне у Бориса пахло подгоревшим маслом, и Нелли подумала, что его кулинарии никто не учил. Сын стоял у плиты в переднике с оттопыренными карманами, помешивал что-то в сковородке большими грубыми руками, руками сварщика, только без перчаток. Стрижка давно отросла, волосы торчали как попало. Нелли привычно отметила: надо бы подстричься. Но промолчала. В последнее время она все чаще молчала. Дарья сидела за столом, придерживала живот ладонью и смотрела куда-то мимо, не в окно, не на Нелли, а так, в сторону...

Автолавку слышно было от моста, старый фургон гремел на колдобинах так, что стекла в домах дребезжали. Я каждый четверг оказывалась у калитки, хотя нарочно не выходила. Просто совпадало, то грядки полоть, то белье снять. Совпадало – я себе так говорила. Тихон Кузьмич тормозил у клуба, откидывал борт и стоял, сутулый, с лицом в глубоких бороздах, будто его самого годами пахали. Бабы подходили, здоровались, а он бурчал и взвешивал молча. Только мне каждый раз в пакет попадало лишнее: то пачка масла, которую я не просила, то гречка...

Фаина удалила его номер на третий день. На четвертый – восстановила из корзины. Глупость, конечно. Но когда человек уходит, сказав «ты стала неинтересной», ни одна глупость не кажется последней. Хочется еще одну совершить. И еще, и еще, пока не выстроится из них какая-нибудь лестница наверх или хотя бы стеночка, за которую можно спрятаться. Квартира после Ивана осталась странная, вроде та же, а пустоты прибавилось. Его вещей-то было немного: брюки, джинсы, три рубашки, бритва на полке в ванной, початая пачка овсяного печенья на верхней полке шкафа...

В понедельник в восемь тридцать утра входная дверь захлопнулась, Алина ушла на первую пару по анатомии. Елена подождала ровно десять минут, слушая, как за окном шуршат шины троллейбусов по мокрому асфальту. начало рассказа Она отставила костыли в сторону. Нога отозвалась резким, дергающим импульсом в районе колена, но Лена даже не поморщилась. Она взяла старое махровое полотенце, бросила его на линолеум, поставила сверху первую коробку из-под бананов. Держась рукой за стены и дверные косяки, она медленно поволокла ее в спальню...

Свекровь всегда называла меня пустышкой, ласково так, с улыбочкой, будто кличку собаке давала. Нелли Аркадьевна вообще была мастерица на оскорбления. При этом внешность у нее была милая, и не скажешь, что она такой человек. Ладная женщина, подтянутая, с густой косой через плечо, которую она перебрасывала с одной стороны на другую перед тем, как сказать очередную гадость, словно готовилась к выступлению. Дома у нее не было ни пылинки, а на кухне царил идеальный порядок, даже солонка стояла ровно по центру подставки...

Со Львом мы познакомились на дне рождения у общих знакомых. Он сидел в углу кухни, рыхлый, в теплом свитере не по погоде, кудри рыжеватые, поредевшие, а губы были обветренные. Мне тогда было тридцать семь, за плечами – развод, дочка Юлька девяти лет, работа в кондитерском цеху и съемная двушка. Лев привел на тот день рождения свою дочку Стеллу. Ей было одиннадцать. Тоненькая, легкая, с волнистыми волосами до плеч, заколотыми простой заколкой. Она весь вечер просидела на табуретке у холодильника, ела оливье и молчала, не капризничала, не дулась, просто была как будто в другом месте...

Соседки у колодца замолчали разом при виде Анисьи. Одна повернулась спиной, вторая уставилась в свое ведро, точно там лежало что-то диковинное. Анисья и бровью не повела. Подцепила ведро, подождала, пока веревка натянется, и потянула. Вода плеснула через край, обожгла пальцы холодом. Она наполнила ведра, потом перехватила коромысло и уложила на плечо. Выпрямилась – подбородок вверх, спина прямая, чтобы никто не заметил, что у нее на душе. И пошла от деревенского пятачка. Она знала, о чем они молчали… Почти все лето Родион жил у них в избе...

Желтый «Солярис» растряс Елену на трамвайных путях у метро «Пионерская», и оперированное правое колено сразу отозвалось тупой, глубокой болью. Водитель даже не заглушил мотор, просто выкинул из багажника ее старую брезентовую сумку прямо в жидкую августовскую грязь после затяжного ливня. Елена стояла, навалившись всем весом на серые алюминиевые костыли с обшарпанными резиновыми наконечниками. Голые ладони проскальзывали по влажной пластмассе рукояток, пальцы быстро немели от сырого ветра. До панели ее серого блочного дома на Малой Филевской оставалось метров двадцать...

Заначку втайне от мужа я завела, когда Егорка пошел в первый класс, а я поняла, что из этого брака надо иметь запасной выход. Не потому что Антон бил или пил, нет. Просто однажды я спросила, куда делась моя зарплата за сентябрь, и он ответил: – Это не твоего ума дело. Вот тогда я и начала потихоньку откладывать деньги. Потому что если муж лишает жену денег, заставляет выпрашивать на продукты и тихушничать – тут надо быть настороже. Время шло, а кубышка росла. Егорка вырос, поступил, женился, у него родился свой сын, Димка, а я все копила...

Калитка провисла на одной петле, и я долго стояла перед ней, не решаясь толкнуть. Дом в Гремячино я не видела столько лет, что яблони, которые отец когда-то сажал вдоль забора, успели вырасти, состариться и высохнуть. Они торчали из земли черными корягами, как поднятые к небу кулаки. Раиса позвонила неделю назад, голос путался, слова скакали: – Тамарка, мать совсем слегла, приезжай, Христа ради. Я положила трубку, села на табуретку в коридоре, потерла ладони друг о друга – привычка, которая появилась давно, еще когда училась жить без матери, без деревни...