Писатель | Медь

НАЧАЛО Мария жила в чистом общежитии у тети Санобар. Теперь она высыпалась по-человечески и постепенно оттаивала душой. Синяки на ее лице полностью сошли, а боль в ребрах утихла. Появлялась порой, редко, в основном, при резких движениях. На рынке ее теперь знали многие ночники и уважительно называли «Мария-Учетчица». Тамара поначалу зверствовала, Джасур говорил, что искала ее, Машу. Мария попросила передать бывшей начальнице адрес, но Тома до общежития так и не дошла. Побоялась Олега, наверное. Около часа ночи в среду Маша и Бурый вышли на очередной обход ночных точек...

НАЧАЛО Утро воскресенья на Черкизовском рынке еще только разгоралось, когда Мария шаг за шагом удалялась от сорок первого контейнера. В правой руке она крепко сжимала ручку своего старого фанерного чемоданчика. Тамара, неожиданно помирившись с Людкой, громко посылала вслед «сибирской девке» проклятия и брань. У центральных ворот стояла привычная рыночная суматоха. Возле ряда тележек грел руки у ржавой бочки с углями молодой грузчик Джасур. Завидев Машу с чемоданом в руке, он бросил свою тележку и быстро подбежал к ней...

НАЧАЛО Маша ворочалась в кровати, стараясь поймать сон. Найда тоже впала в беспокойную дрему, то дергая лапами во сне, то жалобно поскуливая. Несколько раз девушка вставала, пила воду прямо из носика чайника, подходила к окну. А из-за стекла на нее в упор смотрела кромешная мгла. Уличных фонарей в деревне никогда не было, а оставшиеся редкие обитатели уже легли спать и выключили свет. Так и промялась до раннего утра, ненадолго погружаясь в дремоту. *** Когда стрелки часов показали пять часов, Маша поняла, что дальше лежать смысла нет...

НАЧАЛО Утренний мороз за третьими воротами Черкизона пробирал до самых костей. Маша сидела на деревянном поддоне внутри разгромленного чайного ларька, обхватив руками плечи. Онемевшие от холода ребра нещадно ныли. Выбитая дверь висела на одной петле, тихонько поскрипывая на пронизывающем ветру. Ровно в шесть утра на площадке перед ларьком появилась тетя Тома. Она шла быстро, таща в руках свой неизменный термос и пакет с булками. Явилась кассу снимать с утра пораньше. Завидев выбитую дверь и темные, пустые окна, Тома в голос заорала и подбежала к будке...

НАЧАЛО В такую метель даже собак в избу загоняют, никто не доверит лошадь на верную гибель в метели, поняла вдруг Марья, стоя на крыльце. Лукерья, может, и дала бы свою каурую кобылку, не побоялась бы, только ее дом стоит на другом конце деревни, а это лишние полверсты по заметенной улице. Да стучись, да жди, да запрягай в потемках. Каждая минута – это еще один Ванечкин вдох, которого может не быть. И Марья нырнула в ледяные вихри. Каждый шаг давался с трудом, снег был нетронутым, рыхлым, валенки проваливались по самое колено, цепляясь за погребенные под сугробами сучья и скрытые выбоины...