Весна 1946-го
В апреле в гарнизоне началось оформление документов на демобилизацию. Они подписывали бумаги, готовились.
Домой!
Все были возбуждены, освобождены от многих работ и нарядов. Их переформировывали, выдавали новое обмундирование, денежное вознаграждение на послевоенное обустройство. Они укладывали свой нехитрый скарб и трофейные баулы.
А потом строем отправились на железнодорожную станцию.
Двери теплушек были украшены бумажными цветами. Но моросил дождь, цветы эти намокли. Мокли и они, но все равно были по-особому счастливы.
Пани Еву он увидел, когда их построили на перроне, когда кто-то произносил речь, слов которой было не разобрать.
В одной руке она держала ребенка, в другой – холщовую большую сумку. Она тревожно высматривала кого-то в толпе, суетливо ходила взад-вперед. Серое пальто ее намокло, пошло пятнами.
И тут Вася понял – она ищет его. Неприятное чувство кольнуло. Зачем? Он уже ничем не может помочь, он едет домой.
Или может?
Так жаль было ее.
Речи были закончены. Перрон загудел от сотен голосов. Началась погрузка, суетная и недисциплинированная. Солдат провожали и женщины, и остающиеся здесь бойцы.
Вася бросился к пани Еве.
– О! Александер! – в глазах ее радость и облегчение.
– Я не Александр, я – Василий. Александр – мой друг.
– Як? Як? – она хлопала глазами.
– Не знаю. Вы ошиблись. Я – Василий. Александр арестован. А почему Вы здесь?
– Неч надея... Неч надея...
И опять она говорила много и не всегда понятно, но суть Вася понимал.
Она надеялась на него, думая, что он и есть отец ребенка. Узнала об отправлении и приехала на вокзал.
Зося умерла. Ребенка пани Ева вынуждена сдать в приют для сирот, муж ее взять его не разрешит. Вот и металась она тут в какой-то немыслимой надежде.
Вася взять ребенка не мог. Впереди их ждала долгая дорога домой — эшелоны шли на восток. Сколько суток предстоит быть в пути – никто не знал. А еще проверка комендатур на границе.
Он заглянул в одеялко – крошечное личико с большими разрезами закрытых глаз. Он сразу вспомнил Сашкины глаза – большие, черные. Что-то говорил он там о горных корнях, их законах. Кажется, мать его была из Грузии.
– Не, не. Прошу прощенья, пани. Но ... Если Александра увижу, передам..., – он побежал к своему вагону, тяжелый вещмешок бил ему по спине.
Что передаст? Что передаст он другу? Он даже не будет знать, как зовут ребенка. Он даже не спросил сын это или дочка. Он ...
Василий остановился, оглянулся. Серое пальто скрылось в дверях вокзала.
Его уже не выпустят! Или...
И он помчался обратно, проскользнул оцепление.
– Ева! – крикнул в зале так, что оглянулись многие.
Патруль в другом конце зала тоже услышал, дежурные направились к нему.
Она быстро шла к нему тоже.
– Давайте. Давайте его быстрее. Я заберу, Сашке передам, – такое важное жизненное решение он принял за секунды.
К ним уже шли, у него будут неприятности, он спешил.
Она что-то пыталась еще сказать, но он выхватил ребенка, она совала ему и сумку, Вася взял по инерции, направился к выходу.
– Александер! – крикнула она. То ли не поверила, что он – не отец ребенка, то ли не поняла, а может просто не знала, как его зовут.
Догнала, расталкивая народ локтями, сунула бумагу.
– Акт уродзэня тэн.
– Ага. Спасибо, прощайте...и спасибо Вам, пани Ева. Спасибо от Сашки.
Выбежал на перрон бегом, в одной руке – ребенок, в другой – сумка, на плече – вещмешок. Он скрылся в толпе таких же шинелей, как он.
В вагон его затянули. Балагурили про ребенка, посмеивались. Солдаты ехали домой, радость здесь витала в воздухе. Кто-то уже забрал дитя, его передавали, рассматривали, шутили чуть скабрезно, но без злобы.
Устроили Васю с ребенком на лучшее место – набитый соломой куль. Усатый ефрейтор уже давал советы.
– А кормить-то чем дитя будешь?
А у Василия – голова кругом. Он еще не осознал свой поступок, пожимал плечами. Ефрейтор полез в холщовую добротную серую сумку.
– Ого, какая титька! – из сумки ефрейтор достал бутылочку с соской, – Да мы живем, братуха! У тебя тут запасу – на троих детей.
В сумке – сгущенка от союзников и пакет сухого молока. Нашлись переводчики, разобрались в иностранных надписях.
– Парень или девка у тебя? А?
Вася пожимал плечами, глупо улыбался.
– Сын или дочка, спрашиваю, – спросил ефрейтор громко.
– Не знаю еще, – пробормотал Василий, ждал очередного взрыва хохота.
Но вдруг все в вагоне притихли.
Отчего-то всем вдруг стало не до смеха, как будто все поняли, что судьба одарила этого конопатого солдата дитем не просто так, не из излишней его вольности, поняли, что есть тут какая-то потаенная неведомая никому тяжелая история.
Усатый ефрейтор распеленал ребенка, над ним нависли любопытные.
– Девчушка, – выдохнул.
– Девка у нас, девка! – кричали остальным.
И все в вагоне стали вдруг довольны этим обстоятельством, все стали заодно. И военная комендатура, сунувшись в вагон, ребенка не обнаружила. Прятали они его надежно.
Василий держал девочку, нянчился всю дорогу, доверяя лишь опытному многодетному усатому ефрейтору, который учил его управляться с дитем.
А Вася успокоился. Все считали, что малышка – его дочка. И впредь знать правду никто не будет. Разве что друг его Сашка, если доведет Бог увидеться.
А другие... Нет, никто. Потому что доверяя человеку такую тайну, ты насильно делаешь его соучастником. А по силам ли ему это участие?
Мать ... Вера ... Разве понять им, простым женщинам, всю важность неразглашения этой тайны? Разве знают они что такое – подвести друга?
И поздно ночью над бегущими вдаль железнодорожными путями, над пролетающим кустарником, полетели в дверную щель вагона мелкие белые клочки опаленной бумаги – акта рождения малышки. Вася все прочитал, все запомнил.
Аполония Грушковске, родившаяся в Польше весной 1946 года, внучка католического священника, ненавидящего советских солдат, дочка политзаключенного и "шпиона" Александра Бубенцова, теперь стала Аполлинарией Никифоровой, его дочерью.
***
***
Мыла Василий не взял, а керосином и солью разжился. Материн сарафан обменял на полпуда муки. Повезло. Не удержался, взял для Польки шерстяное платье и тряпичную куклу.
Вспомнил польскую девочку с улиц Легница. Такая ж, как его Полька примерно. В шляпке, платьице в клетку, вся в оборках и кружевах, как кукла. Сидела она в коляске, держала в руках целлулоидного большого пупса в одежках и улыбалась ему.
А Польку одевали в самошитые матерью рубахи, лазала она и по дому и во дворе по расстеленной дорожке с голым задом. А скоро поползет, только лови.
Василий спешил, не поехал искать порох. Другое дело было у него. Пожимая руку на прощанье, уполномоченный рассказал ему, как проехать до Любимского лесокомбината.
Сейчас Василий был смел, как никогда, настроен решительно. Он влетел на ступени управления, легко нашел отдел кадров. Весь отдел – один безногий мужичок. Тот спросил его, где воевал, о наградах, вздохнул.
– На лесозаготовки пойдешь?
– Пойду.
– Ну, тогда бумагу дам. Общежития нет пока, сам устраивайся. В третий кабинет загляни, там тетка Катя, может чего подскажет.
– Так ..., – мялся Василий.
– Чего не так?
– А если я с дочкой и женой приеду?
– Ну-у, хошь с тремя. Садиком обеспечим, хоть и плохонький, но есть. Но общежития нету. У нас заготовитель – человек временный. Понимаешь? Тебе и документ дадут временный, на год. Поработаешь, места на самом комбинате будут, тогда и поглядим.
Но Василий уже устал робеть и сомневаться. Справку в правление колхоза он взял. И тут уж отступать ему было некуда. Не поедет с ним Вера, поедет сам с Полинкой. Не ясли, так няньку найдет. На войне в окопах выживали, неуж тут не выживут?
Он уже выходил, но, осмелев, обернулся и спросил.
– Простите, дядька у меня тоже одноногий. А Вы сапоги парой покупаете, так второй сапог куда?
У кадровика этого не было правой ноги, а у Терентия – левой.
– Оо! Да уж. Беру один, плачу за два. А ноги-то какой нету у твоего дядьки? А размер какой?
И поехал Васька за правым сапогом для Терентия по данному ему адресу. Возвращался в село аж с двумя добротными новыми правыми сапогами, отданными ему – за так.
***
– Тань, в город я уезжаю.
Не матери и не Терентию, а именно Татьяне первой рассказал свою новость Василий. В правление справку отвез он сразу, председатель зыркнул на него и велел приходить в конце недели, когда готовы будут документы.
А Василий выскочил быстро, рад был, что обошлось без укоров и уговоров. Он и сам-то еще сомневался. Если б не дитя, не сомневался б, но Полинка...
Оттого и захотелось рассказать Татьяне. Она, как никто, могла понять.
– С Полькой? – ахнула Татьяна.
– Ага. Куда ж мне. Моя ведь, так мне и отвечать. Не оставлю.
– Ох, мала еще. Матери оставь.
– Не-е. Моя.
– Ну ты даешь, Васька. Удивил. В городе-то чай еще голодней. Ни яиц, ни хозяйства.
– Зато там деньги платят.
– Так если хлеба не будет, копейку не глотнешь.
– Это да-а. А Польке молоко надо.
Татьяна покачала головой. А потом всплеснула руками, ударила себя по коленкам.
– Эх! Завидую я тебе, Васька. Я б тоже махнула.
– Ты?
– Ага. Може там и Егорку б получше выучила, и мужичка б какого себе нашла. Ты ж меня не возьмешь, а? – толкнула в бок.
Васька покраснел, примолк.
– Да не красней ты. Шуткую я. Хоть титьки мои тебе б там и пригодились. Ой, да я не в том смысле, че ты вон пятнами пошел... Не мальчик, чай. Уж ребенка успел смастерить.
– Ничего я не пошел. Просто... просто... Вот спросить тебя хотел, как думаешь, справлюсь?
– А жить где?
– На съемной. Я уж узнавал, помогут мне.
– Ты у наших поспрошай. У нас ведь много родни-то в районе. Вон хоть у бабы Нюры. Дочка у нее тама. А мать знает?
Василий опустил голову, покачал.
– Скажу.
– Ох, искастерит она тебя. Тоже ведь к Польке привязалась. Не знаю... От Верки бежишь, да? Не хошь смотреть, как замуж пойдет? Я-асно.
Василий посмотрел на Татьяну.
– Тань, а как думаешь, поедет она со мной?
– С тобой? Рехнулся что ли? У ней уж столб забит, – Татьяна отшатнулась, посмотрела на понурого Васю, и таким он был сейчас несчастным, горестным. Весь зарос, не брит, щеки ввалились, стало его так жалко, – Ну-у, а другой стороны, невеста - не жена, может разневеститься.
– Да? – оживился, поднял голову, посмотрел с надеждой.
– Да, – кивнула Татьяна уверенно, – Встрениться вам надо и нормально поговорить.
– Так разе ее пустит бабка? А на людях стесняется она, сторонится меня.
– Ну, это мы устроим.
– Чего устроите?
– Свиданьице ваше. А дальше уж сам. Поможем с девчонками, из дому ее вызволим.
Васька смотрел с благодарностью.
– Ладно, – с разочарованием махнула рукой Татьяна, – Так и знала, что пустое это. Но будет и у меня счастье, как у тебя. Главное – верить.
– Так у меня разве счастье? – пожал плечами Вася.
– Конечно, счастье. Любовь – это всегда счастье.
Мать плакала, ругала его на чем свет стоит, говорила, что Польку с ним не пустит, угрожала идти ругаться в правление. А потом вся обмякла, притихла и начала уж думать о сборах.
На первое время согласился оставить Полинку он у матери. На несколько дней, пока устроится.
– А может и лучше, – смирялась она, уговаривала сама себя, – Город есть город. Вон, все уж поразъехались. Того и гляди колхоз прикроют. Че делать-то тогда будем?
А Татьяна уж на следующий день подключила Риту. Что-то сочинили они бабе Дусе про важное собрание в клубе. Рита с Верой пошли к реке, а Татьяна побежала за Васькой.
Василий примчался бегом, скача через ограды, не замечая никого вокруг. Рита и Вера сидели на пологом берегу, подогнув колени, прикрытые юбками. Рита оглядывалась, увидела Васю издали, встала, отряхнулась и пошла к нему навстречу.
– Вась, не хочет она замуж, так и знай. Бабка ее совсем застращала. Увези ты ее!
Василий только кивнул.
Он подошел к Вере, она сидела, обняв колени, смотрела на реку. Тяжелая чуть потрепанная коса лежала на ее спине, маленькое ухо покраснело в лучах заходящего солнца.
И вся она была такая маленькая и родная...
Вася сел рядом, сорвал колосок.
– Петушок или курочка? – так играли они в детстве.
Вера посмотрела на него, глаза ее были красные, заплаканные. Она втянула носом и выдохнула:
– Курочка.
***
🌾🌾🌾
Продолжение – в пятницу, друзья ...
А я от души благодарю за лайки, теплые слова и помощь автору донатами, для вас писать приятно и ответственно ...