– Ну как ты там, Сонь?
– Лежу ... Жива, вроде.
– Как-то неуверенно ты это говоришь.
– Ох, Вер, тяжеленько всё это. Я не готова была, наверное.
– Говори, чего надо?
– Ничего.
– Маша была?
– Нет, знаешь ведь... Не до нее мне. Спать хочу. Надо будет, наберу тебя.
Софью только привезли в палату из реанимации. Сегодня оперировали.
Она смотрела за окно, где раскачивались голые ветки березы, доходящей всего до середины окна. Она как будто тянулась сюда – к их окну. Третий этаж ...
На стекле мерцала холодная влага. А за березой – небо, серые тучи и что-то там внизу, едва различимое серое. Город, конечно, с его непросохшими от зимы улицами, шумом машин и людской суетой.
Эта больничная стена разделяла жизнь надвое: там – жизнь, тут – страх эту жизнь потерять. И жизнь Софьи как будто распалась надвое тоже: до болезни и после.
Когда услышала диагноз, оцепенела. Ошиблись? Это же не о ней!
Вышла из кабинета врача другим человеком. Нет, это не о ней сейчас говорили!
Присела, пошуршала выписками, и никак не могла понять, что делать дальше. Просто не могла встать – страх унизил, растоптал, облил грязью и придавил.
И врач хороший, и никто ее не обижал здесь, в клинике, а вот после выводов врача и объявления диагноза, жизнь разделилась надвое.
Кто сказал, что в несчастьях мы обретаем силу? Нет. Несчастье силу вмиг выхватывает. Даже сил сдерживать слезы и тех не оставалось.
Вот и поехала домой как-то потерянно озираясь, как будто перед всеми вокруг она виновата.
А страх не давал спать, сидел в углах ее квартиры, выползал вечерами и оставался до утра. Уже и в школе заметили ее изменившийся удрученный вид, ее потухшие глаза.
Но она молчала, старалась держаться. Ведь никому не интересна чужая беда.
После, когда пошла на больничный, сказала, что вскоре возможно ложится на операцию, но о характере болезни – ни слова. Что-то с кишечником – и всё.
А мысли по кругу – а если ... а если ...
Врач обнадеживал, подбадривал, говорил, что лучшим союзником болезни является уныние больного. Но Софья ушла в это уныние с головой.
И вопрос один – за что?
Ведь жила правильно! Честно! Работала, как лошадка.
Приходило осознание – ей совсем некому поплакаться. Да, абсолютно некому рассказать о своей болезни. Мужа, можно сказать, и не было, мамы уже нет.
Подруги...
Охи Алки она живо представила. Начнет суетиться, предлагать варианты лечения и расскажет всему свету – новости она любит, а особенно чужие горестные.
Наталье? Но они всего лишь коллеги. Да, сблизились в последнее время, но больше по школьной работе, по совместным делам и планам, но не лично. Даже в гостях друг у друга ни разу не были.
Ольге? А что Ольга? Сама болеет сильно – сердце. В последнее время звонки от нее только раздражали: разговоры только об одном – о назначениях и врачах. Стонет и стонет ... Вот теперь и она к ней присоединится.
Рассказать Анастасии Евгеньевне, директору школы? Помнится и у нее была такая же проблема. Да, была. Пожалел кто? Только шептались. Никто не хотел разделить чужую боль.
Но у нее семья – ого-го. Мигом все слетелись, мобилизовались. Да и деньги там другие – в Москве она оперировалась.
А у нее ...
А что у нее? Да ничего. Пустое место. С родней вообще отношения не поддерживала. Оправдывала себя, думала – нет необходимости, да и живут все далеко – под Самарой, в поселке.
А она уж давно в Самаре, работает учителем в престижной гимназии. Квартиру приобрела еще ее покойная мама, продав бабушкин дом в поселке. Работа нормальная, дочка ...
Дочь...
Дочь недавно ей заявила такое, что вспоминать не хотелось. После таких слов, какая уж от нее поддержка.
– Мать – это, когда обеспечивают нормально. А у меня... , – разговор был тяжелым, дочь собирала вещи и тараторила, – У меня телефона нормального не было! Тупая Чумаева в Москву учиться поехала. Догадываешься почему?
– Конечно. Деньги есть.
– Вот! А у нас их никогда не было. И все твои эти слова о моем разви-итии, о начи-итанности, все эти поездки, театры и музеи – чушь полная! Ничего это для жизни не дает, мам. Ни-че-го! – резко бросила в сумку очередную вещь, – Почему, если я все это прошла, если отличаю Чайковского от Штрауса, а Дюма от Достоевского, почему я не могу себе позволить жить так, как они – те, кому пофиг на всё это?
Софья помолчала. Ком обиды подкатил к горлу.
– И что я должна была делать? Я же одна... И зарплата, сама знаешь...
– Прежде чем заводить детей, надо думать – как их обеспечить. Вот этим я и собираюсь заняться. И не вздумай совать мне палки в колеса!
Дочь хлопнула дверью и ушла. Бросила институт и уехала.
– Вот так вот, Наташ, получается – я всегда была плохой матерью.
– Да нет. Перекипит она. Просто ты сильно давила на нее с этим университетом, вот она и вспылила. Пусть поработает, чего ты? Ну, бросила и бросила...
– Так ведь она ушла к Игорю этому, уезжают они в Ульяновск. Работу предложили им...ох... Господи, Наташ, ей всего девятнадцать.
– Мой тебе совет: успокойся. Пусть хлебнет своего.
– И, знаешь, до того обидно... До слез. Я ведь... я ведь всю жизнь ей посвятила. Получается – всю жизнь...
***
Вот сейчас лежала Софья в палате и вспоминала.
Как же так случилось, что осталась она со своей бедой практически один на один? Ведь не у всех так.
Вспоминала, как прошла всю эту круговерть – подготовку к операции? В их больнице – очередь. Ждите... Сами говорят – срочно. И тут же – ждите.
На свое счастье вспомнила про троюродную сестру Веру, с которой в детстве гостила в деревне у бабули. Говорили, что она тоже где-то в Самаре медсестрой работает. Нашла телефон, позвонила.
– Ого! А чего молчала? У нас не возьмутся, но у меня есть знакомые в онкологии. Перезвоню.
Четко, ясно, действенно – без охов и состраданий.
Вскоре перезвонила. Велела забирать выписку и приезжать в онкологию, сказала к кому конкретно.
Миловидная дамочка бальзаковского возраста с великолепными пышными волосами, чудесно пахнущими дорогими французскими духами – ее врач в госбольнице, где она наблюдалась, встретила новость о переводе в другую клинику кисло.
– Поня-атно. Только я закрою Вам больничный. Оснований продлить больничный не вижу. А уколы должны были вам помочь, – протянула врач больницы, в которой она наблюдалась.
– Не помогли. Какая мне работа, доктор? Я еле до вас доехала.
– Ну-у, теперь уже не я Вас лечу...
Как во сне все. Бегала, как могла, сдавала анализы.
И еще вопрос сидел в голове – деньги. А их с гулькин нос. Она учила Машу, помогала ей, сбережений не хватит.
Взяла кредитку ...
А дальше? Болезнь выматывала и крутила сознание. А если не поправится, как кредит этот отдавать?
Приползала домой. В душе пусто. Поддерживала только Вера. А больше никто и не знал. Ей она доверилась – рассказала всё.
Но, наконец, легла в больницу. Ежедневные медицинские манипуляции, разные врачи, медицинские сестры, лаборанты, рентгенологи, нянечки ... Томительное опять откладывающееся не раз ожидание операции, и вот – «волшебная» таблетка, после которой стало спокойно и комфортно.
А потом и операционная. В ней — чистота, все блестит и сверкает. Но очень холодно, зуб на зуб не попадает.
– Сейчас я Вас согрею, – улыбается анестезиолог немного злорадно – шутит.
Надели чулки и белую шапочку на волосы, сняли золотые сережки, накрыли простынкой. И через минуту потолок операционной с огромной яркой лампой закрутился, набирая обороты против часовой стрелки и задом-наперед, и сгинул куда-то в глубь пространства.
А потом пробуждение, лицо медсестры в маске, она что-то говорит. Понять бы – что?
Постепенно возвращается сознание, а с ним и бесконечная, неконтролируемая жалость к себе, осознание безысходности положения, своей беспомощности и ненужности, боязнь предстоящих испытаний.
Кто ты – беспомощный голый человек под простынкой, лежащий среди жизнерадостных здоровых медсестер? Просто больная немолодая тётка, от которой что-то отрезали.
Посмотрела за окно. Да, не можешь ты теперь быть как все по ту сторону окна – ходить по городу и не думать о своей болезни. Ты теперь – по эту сторону.
Она задремала. Вечером открыла глаза – перед ней старушка, божий одуванчик. Она склонилась над койкой.
– Ну, как ты, милыя?
– Плохо, – ответ был честным.
Болела голова, стонало тело и очень неприятно зудел катетер.
– Потерпи уж. Операция прошла хорошо, хирург говорил. Везучая ты.
Услышанное сейчас казалось издевательством.
– Да уж. Такая везучая...
– Водички-то дать? Тепленькой принесу. Можно тебе, сказали.
– Да, можно, – вдруг Софья поняла, что страшно хочет пить.
В черных пятнах морщинистые руки поднесли ей стакан - непроливайку.
– А меня Юлия Самсоновна звать, вон на той койке я. Зови, коли что.
И ночь мученическая. И старушка эта тихонько постанывает.
И опять мысли о дочери – и слезы. Очень захотелось, чтоб рядом была Маша. Чтоб поддержала... Но Маша и не знала о ее болезни ...
Гордость не позволила сообщить. Несколько раз еще дома она бралась за телефон, но опять и опять вспоминала холодные слова дочери, и не решалась. Вроде как напрашиваться на жалость и помощь. Получается опять – не оправдала.
Замуж она вышла рано, еще в педучилище. Встретила красивого гордого осетина с русским именем Андрей. На танцах познакомились в поселке. Он на заработки приехал к ним на стройку.
Молодой красавец, прилично одетый и ухаживающий так, как наши парни не умели. Повез он ее знакомить с родней, приняли там ее хорошо.
Потом они женились, снимали квартиру в Самаре. Она училась, он работал. Тот период жизни был счастливейшим.
Но работа его закончилась, потянул он ее к себе. Там родилась Маша.
Не ужилась Софья со свекровью, никак не могла принять те законы и традиции. Главное – не смогла жить практически в отсутствии мужа, но со свекровью и двумя невестками – женами его братьев, не смогла быть управляемой всеми, как младшая.
Она забрала Машу и потихоньку уехала к маме. Муж ее вернуть даже не попытался.
А вскоре мама умерла, и остались они с Машей одни.
***
Утром сняли катетер, медсестра помогла надеть рубашку.
Господи, всего лишь рубашка, а уже чувствуешь себя уверенней.
Суетное больничное утро шло не шатко не валко, долго ждали врача. Но возле нее он пробыл недолго – швы еще заклеены, процедуры продлил.
А вот возле Юлии Самсоновны они задержались. Врач даже сел на постель.
– Ну, болит?
– Нет, доктор, спасибо Вам. Ничегошеньки не болит.
Софья злилась: а она сказала, что болит, а он, всего лишь: "Потерпите немного".
– Прямо вот так и нечегошеньки, Юлия Самсоновна?
– Так ить спина-то у меня всегда болела, уж и внимания не обращаю. Наклонюся, да и хожу.
– Я уж заметил.
– А вот Вы чего-то бледный нынче. Ночь не спали?
– Ага. Вызов был срочный. Вот и...
– Да что ж это! – заохала больная, – Где ж это видано, чтоб человеку спасть не давать!
– Чего хочется-то, Юлия Самсоновна? – спросила медсестра.
– Да ничего, Риточка, ничего.
– Говорите, а то ругаться буду.
– Сливок бы сладких. Так сливы люблю я.
– Будут. Вот сегодня ж и будут. Вырвусь как-нибудь.
– Дай Бог здоровьичка Вам, Игнатий Палыч, и тебе, Ритуля! Дай Бог!
И опять Соне вдруг стало обидно. Ее – лежачую после тяжелой операции глянули мельком, а старушке еще и за сливами побегут. И тут ей самой захотелось этих самых слив. Принести только их некому. Да и нельзя еще.
И от жалости к себе покатились слезы.
– Поплачь поплачь милыя. Со слезами-то и болезнь уходит. Но ты ее не ругай. Благодаря болезням узнаём мы цену здоровья, – опять старушка над ней, – А ты отсюда видишь ли? Сережки ведь на березе-то.
– Господи, какие сережки! – шмыгала носом и отворачивалась от окна и от старушки Соня.
– Березовые, Сонечка. А ведь рано ещё. Откуда? Знать, быть еще березкам маленьким. Всё по кругу.
– Отстаньте от меня! – так плохо, а она с этими сережками.
Вечером приехала Вера, привезла обещанный бульон.
Узнала ее Соня с трудом – общались они лишь по телефону, а не видела с детства. Некая сельская провинциальность осталась, никуда не делась. Но была Вера необычайно деятельна, успела все узнать, поговорила с врачом, прочла результаты операции.
– Сонь, хорошо ведь все. Позвони дочке, подружкам. Чего ты?
– Не могу пока, Вер. Учреждение..., сама понимаешь, а я так боюсь разговоров.
– А их не надо бояться. Болезнь ведь – проверка беспристрастной надёжности друзей и близких.
– Да пропади она эта болезнь! За что она мне?
– Богу виднее, Сонь. Не ругай болезнь. Ее еще называют «школой смирения», а лучшим врачом — время. Выздоравливай скорее.
***
Потекли денечки восстановления – вдоль кровати от спинки к спинке, от кровати вдоль стены к окну, до туалета, до поста медсестры...
Юлия Самсоновна всегда рядом, как будто сможет удержать, если брякнется Соня. Днем старушка бодрячком, а ночами постанывает.
В палату привезли еще женщину. Ночью она металась, кричала. Софья злилась, а Юлия Самсоновна стояла над нею, успокаивала.
А во дворе на фоне ослепительно голубого неба – сережки березы.
– Надо же. Рано ведь, – заметила и опытная медсестра Рита.
– Вот и я говорю. И я, – закивала с постели Юлия Самсоновна, – Не зря это.
– Отчего ж не зря, Юлия Самсоновна.
– Да так, – отмахнулась старушка.
– А Вы сегодня вставали?
– Вставала. А как же.
– Не вставала. Со вчерашнего дня лежит, – опровергла ложь со своей постели Соня.
– Та-ак. А ну-ка , – Рита посадила Юлию Самсоновну на постели, – Болит чего?
– Не-ет. Что ты, Риточка. День вон какой солнечный, аж в глазах горит, вот и залежалась.
– Горит? Горит, значит. А на ножки встанем? Давайте давайте...
Не встала – коленки ее не слушались.
– А ты не беспокойся. Полежу чуток, да и встану, – так боялась расстроить Юлия Самсоновна Риту.
– Хотите чего-нибудь вкусненького? А?
– Ты вот что, Ритулечка, хочу тебя попросить. Прости уж – хлопот от меня. Тут у меня карточка пенсионная. Давно ведь копится. Ты денег с нее сними.
– Карточка? Хорошо, код скажите. А сколько снять?
– Все и сымай. И пусть у тебя будут.
– Не дадут все. Это только Вам дадут, в банке.
– Как не дадут? А как же...
И повезли на каталке через пару дней Юлию Самсоновну в банк.
А Соня, придя в себя, узнала ее историю и поразилась. Одинокая Юлия Самсоновна – из дома престарелых. Добрую старушку давно обманули, отжав у нее ее небольшую скромную квартирку.
Она смертельно больна. Оперировать, когда попала сюда, было поздно, но и в дом престарелых возвращать не стали – требовалась поддержка, избавление от мук. Подозревал персонал, что скрывает она боли, как стойкий оловянный солдатик держится, не хочет никого огорчать.
Юлия Самсоновна платила больнице добром – хлопотала возле лежачих. А вот теперь... болезнь вгрызалась, брала ей принадлежащее, она слегла.
И пошли заглядывать к ней больные из соседних палат.
– Девоньки, а можно я к Юлечке пройду.
Седовласый представительный мужчина лет шестидесяти пяти в темно-синей помятой пижаме заглядывал чаще других.
– Юлечка, я мороженое тебе купил. Эскимо. Будешь?
– Буду, Мишенька. Только половинку...
И уже Соня сидит у ее кровати вечерами. Но по-прежнему успокаивает Соню Юлия Самсоновна.
– Ты не огорчайся, Сонечка. Смотри, какая весна нынче. Не иначе, потому такая, чтоб нам хорошо было. А болезнь твоя уйде-от. И дочка вернется. Ты же мама ее.
– А у вас детей нет, Юлия Самсоновна?
– Нет, – вздохнула, – Это единственное мое в жизни невезение. Я под лёд провалилась в юности. На коньках катались мы. На веревочных, ты уж не знаешь... Долго бултыхалась, пока не вынули – застудилась. Зато в остальном везло. Муж у меня хороший был. Такой хороший! Скучаю я по нему. Люди мне попадались всегда хорошие. Такие хорошие! Везучая я...
– Да уж... А с квартирой? Говорят, обманули Вас.
– Не-ет. Что ты! Я сама отдала. Там дите сейчас растет, вот и пускай. А мне в пансионате так нравилось! Столько там людей хороших. Многие умерли, конечно. Зиночка, Петя, Русик наш... И персонал хороший. К нам концерты приезжали, даже писатели... И тут повезло... Игнатий Палыч - врач какой, Риточка, Света, Мишенька, ты вот... Говорю же – везет мне.
И что-то менялось в сердце Софьи, происходил переворот в душе. Зависть и злость на тех, кто за окном, кто ходит там по земле в нарядной одежде с радостным счастливым выражением лица, не думая о грядущих болезнях – уходила. А ее место занимала благодарность.
За что? Трудно объяснить. За встречу с Юлией Самсоновной, за испытание, за судьбу, в общем – за жизненный путь. И за весну, за сережки эти березовые ранние за окном.
Юлию Самсоновну перевели в палату отдельную. Лежала она на японской кровати с мягким матрацем, шутила, что чувствует себя, как на волнах Черного моря.
А потом вернули. Прямо на этой японской кровати и привезли. И дело не только в том, что она скучала – они все уже не представляли здесь себя без нее.
– Сережки-то подросли?
– Подросли. Длиннющие.
– Совсем не вижу. Это ж Сережа меня зовет.
– Кто?
– Муж мой. Сережа. Его привет. Март... а он вот – сережками меня зовет, – голову повернула, белый платок съехал, оголив маленькое ухо и пульсирующую жилку на виске.
Сидели возле нее всегда. Находились желающие. Чаще других Михаил.
Свои проблемы у Софьи не кончились, но как-то отошли, отступили, процедуры стали ритуальными. Ушли жалобы – хотелось жить.
– А давайте споем нашу с Вами, – предложил Михаил Юлии Скмсоновне.
И вдруг Соня услышала знакомую с детства мелодию. Эту песню пела и очень любила мама. А она совсем забыла ее.
— Что происходит на свете? — А просто зима.
— Просто зима, полагаете вы? — Полагаю.
Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
в ваши уснувшие ранней порою дома.
Похоже, Юлия Самсоновна песню эту тоже знала, она подхватывала финальные слова, но сил петь у нее уже не было.
— Что же за всем этим будет? — А будет январь.
— Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю,
– подхватила и Соня, подошла за спину Михаила.
– Я ведь давно эту белую книгу читаю,
этот, с картинками вьюги, старинный букварь.
Юлия Самсоновна закрыла глаза, и что-то прошептала.
– Что? – наклонился к ней Михаил.
– ... Мы с Сережей... мы танцевали..., – прошептала она и уснула.
Соня поправила ей платок, призакутала.
– Что она сказала? – спросила Михаила.
– Кажется, просила нас танцевать. Они с мужем танцевали когда-то, видимо, под эту песню. Оттого и любит ее.
Соня улыбнулась, взялась за живот – какие уж танцы...
На ночь старушку увозили в отдельную палату, поддерживали огонек жизни. А у Сони теперь кружились и кружились слова давней песни, ее мелодия, ее оркестровка:
— Месяц — серебряный шар со свечою внутри,
и карнавальные маски — по кругу, по кругу!
— Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
и — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!...
Песня пристала, обволокла и уже казалось, нет никаких болезней, есть только жизнь, что-то хорошее. Осталось шаг сделать и будет и вовсе все хорошо.
И вот результат – утром Софья звонила дочери.
– Маш, я в больнице. В онкологии, прооперировалась.
– Что-о? Мам! Мамочка! Господи! Как же так? Почему не сообщила?
– Не знаю, Маш. Поссорились, вроде, вот и...
– Ты прости меня, мам, ладно?
– Ну что ты, Маша. Что ты ... ведь и я ...
– Ты за все меня прости! Я ...я ...о Боже! Мам, я выезжаю. Надо ведь ... Я приеду, мам. Какая больница? Ты только со связи не пропадай, ладно?!
И Наташе позвонила, она прилетела уже днем. И совсем не хотелось ничего скрывать... почему-то уже не хотелось.
– Ого! А чего это у вас береза распустилась? В городе, вроде, нет еще. Прохладно.
– А это привет от одного Сережи своей любимой женщине, – громко сказала Соня.
Она видела: закрыв глаза, Юлия Самсоновна улыбалась.
А еще Соня позвонила Вере, благодарила и плакала. Взяла номер телефона тетки из поселка. Зря она загордилась. Поправится, съездит, навестит мамину сестру.
***
– Юлия Самсоновна, – в палату пришла Рита, – Дорогая Вы моя. Как держитесь?
– Прекрасно. Только вижу плоховасто. Вот и тебя уж, Риточка не вижу почти, – шептала она.
– Как быть с деньгами? Надо решить. Они же в сейфе. Честно скажу и открыто – на захоронение много там. Останется.
– Ты, Риточка, себе оставь. Или хорошим людям раздай, – вздохнула, – Купите в больницу че надо, – Юлия Самсоновна говорила уже с перерывами, тихо.
– Не могу я, дорогая моя, не положено. Давай-ка подумаем, кому отдать?
Юлия Самсоновна повела невидящими глазами.
– Отдать? Хорошо. Тогда Мишеньке – сто тысяч, Сонечке – сто, тебе - сто, Светочке, Наденьке...
Рите пришлось остановить ее. Решили троим. Соня в том числе. Остальное – на погребение и памятник. Этих денег хватит Соне, чтоб погасить кредитку, которую обнулила она перед операцией.
Вечером Соня сидела возле старушки.
– Ко мне дочка едет, Юлия Самсоновна. Завтра к вечеру будет тут.
– Ооо! Хорошо, Сонечка.
– Я рядом, Юлия Самсоновна, не бойтесь.
– Я и не боюсь, – улыбнулась она, – Я же везучая.
Ночью Юлия Самсоновна умерла. Рядом с ней была медсестра Рита. Говорила, что ушла она с улыбкой на лице.
К Сереже своему ушла.
Все ходили в растрепанных чувствах: слезы и на глазах медперсонала, и на глазах больных. Юлию Самсоновну все успели полюбить.
Соня вышла в коридор, утирая слезу. Она ждала лаборантку. У окна к ней спиной стоял Михаил. Рука на лице, сутулые плечи вздрагивают – никак не мог он прийти в себя.
Она подошла сзади.
Что сказать? Тут трудно подобрать слова. Вроде чужой всем человек Юлия Самсоновна, а вошла и останется в сердце надолго.
И вдруг пришли слова. Она подошла к нему совсем близко и проговорила:
— Чем же все это окончится?
Он обернулась, шмыгнул носом, не сразу, но все же басовито ответил:
— Будет апрель.
— Будет апрель, вы уверены? – спрашивала Соня, глядя за окно.
— Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, – опять шмыгнул, утер глаза, – Будто бы в роще сегодня звенела свирель.
— Что же из этого следует? – улыбнулась Соня, наклонила набок голову
— Следует жить? – как будто спросил он
– Шить сарафаны и легкие платья из ситца, – она уже пела, покачивая рукой.
— Вы полагаете, все это будет носиться? – спросил Михаил с глубоким вздохом.
— Я полагаю, что все это следует шить, – получилось вдруг хором, рядом пела лаборантка.
И уже пели хором:
— Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить,
недолговечны ее кабала и опала.
Так разрешите же в честь новогоднего бала
руку на танец, сударыня, вам предложить! – и вдруг Михаил галантно протянул ей руку.
Юлия Самсоновна просила их танцевать.
И чувствовала себя Софья сейчас счастливой, несмотря ни на что. Они пели и, взявшись за руки танцевали.
— Месяц — серебряный шар со свечою внутри,
и карнавальные маски — по кругу, по кругу!
— Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
и — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!..
И вот уже молоденькая медсестра нашла эту песню в телефоне, громко зазвучали бархатистые и мягкие голоса Сергея и Татьяны Никитиных.
А они с Михаилом танцевали. Нет, не кружили в вальсе лихо, а просто держась за руки раскачивались под вальсовые такты.
А рядом вдруг лаборантка завальсировала почти профессионально без партнера. Больные вышли из палат, образовались еще пары. Кто-то просто раскачивался на больных ногах, а кто-то лишь дирижировал. Уже и лаборантка кружилась по коридору с умелой партнершей, и медсестра с парнем пациентом.
И мужчины подходили к пожилым и молодым женщинам, брали за руки, танцевали в широком коридоре больнице.
Онкологическое отделение, нарушая все врачебные и больничные законы, кружилось в вальсе.
И — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!..
А за окном кружилась весна, кружилась жизнь. Она распускала почки деревьев, наряжала травами землю, сеяла по лугам цветы, дарила еще один виток жизни тем, кто должен жить, любить и чувствовать ...
Дарила его всем нам.
Иии....
И — раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три,
раз-два-три!
***
Благодарю за поддержку автора, дорогие мои друзья❤️
Здоровья вам!