– Василий, уполномоченного в район повезешь завтра, сбирайся, – махал бригадир.
– А лошадь моя?
Лошаденка, на которой возил Василий овощи, была совсем никудышная.
– Возьмешь Сивого. Доставишь уполномоченного, куда скажет. Понял?
Васька поездке был рад. И мать рада. В доме кончалось мыло, вот-вот не станет керосина и соли. Ольга отдала свой шерстяной не ношенный почти сарафан, может получится обменять его на муку. И была у Василия еще мечта – раздобыть пороху. От отца еще осталось охотничье ружье, Василий вычистил его. Можно б было пострелять диких уток, осталось раздобыть пороху и дроби.
Еще засветло управлялся Василий с упряжкой, подбрасывал в телегу сена. И вдруг у сарая появилась запыхавшаяся Галинка.
– Фух, успела. Я уж думала... А мне вчера сказали, что с уполномоченным можно. Я и не знала, что ты везешь. Здоро́во.
– Здорово, – буркнул Васька.
Настроение его вмиг испортилось. Знал, что Галька участвовала в сватовстве Веры, был обижен.
Как только узнал о сватовстве, Василий прибегал домой к Вере, но бабка его гнала, Верку не выпускала.
– И не стыдно тебе просватанную девку позорить! Что люди-то скажут? Забудь к нам дорогу, Васька. Христом Богом прошу – забудь!
Но поговорить было надо. Как-то прибежал в поле. На глазах у всех отвел Веру в сторону. Она озиралась, опускала голову – стыдилась.
– Доложат ведь, Вась. Тетка Клава меня живьем съест.
– Вер, приходи вечером к мосту, слышишь? Поговорить надо.
– А чего говорить-то, Вась? Чего?
– Ты его любишь? Только правду скажи. Если любишь, отстану.
Вера подняла на него глаза, полные тоски.
– Мне бабку жалко. Болеет она. Опухнет с голодухи, если я за Веню не выйду, не протянем мы зиму, Вась.
– А если я помогу? Если ...
Она качала головой.
– Откудова? Тебе б самому ... У вас тоже ... Да и ребенок.
– Ну, что ты с этим ребенком?! Что вы все?! – Вася вспылил, голос повысил.
Все как с ума посходили из-за Польки. Как будто бомбу он с собой в село привез, а не маленький живой комочек.
Вера развернулась, пошла от него, он ухватил ее за руку.
– Верхушка, прости, я...
– Пусти, Вась. Работать мне надо.
Василий Веру отпустил, размашисто и обиженно зашагал прочь по сухой в расщелинах земле. Тяжко было у Васи на душе. После строгой воинской иерархии, после фронтового братства, после того, как взглянул на жизнь и быт немцев и поляков трудно он привыкал к местным порядкам.
Понятно – вернулся в послевоенную разруху, как и все, кто вернулся. Начал работать с огоньком, считая, что все наладится, что впереди только светлое будущее. А результат? Какая-то мрачная удручающая безысходность, закостенелые устои и безрадостные дни.
Нет, не все так уж плохо, конечно, молодежь собиралась на гулянки, игрались свадьбы, пелись вечерами песни. Но все равно откуда-то просачивались эти старые представления о жизни, щупальцами тянули в болото.
Вот и Верхушку они у него забрали. А еще Василий никак не мог понять: любит она этого долговязого Веню или нет. Неужели любит?
– Фух, успела. Я уж думала... А мне вчера сказали, что с уполномоченным можно. Я и не знала, что ты везешь. Здоро́во.
– Здорово, – буркнул Васька.
– А его еще нету что ли?
– Сами поедем за ним к дому, – он дернул поводья, отвел мерина, закрывал сарай.
Сивый переступал, дергал удила. Галинка влезла в телегу, ждала.
– А ты-то куда? – спросил ее отрывисто, не поворачивая головы.
– А я учиться буду в городе. В ФЗО. А че? Лидка Тимохина тоже поступила. А я хуже что ли? Да и как еще из села-то податься?
Василий молчал. Он и сам уж думал завербоваться б куда, но у него теперь Полинка. На мать ведь ее не бросишь. А с дитем в городе одному трудно. Но, если честно, тянуло и его в город, в народ. Когда ездил в район, приглядывался к городскому люду, завидовал идущим с завода работягам, посматривал в окна высоких домой и вздыхал. Тянуло его туда.
Уполномоченного пришлось ждать. Когда подъехали к дому, он только проснулся, изволил завтракать.
Утренние росы стали холоднее, светало позже. Но и этим росам радовалась земля: дождей нет, так хоть росы. Еще было темно, висела в воздухе утренняя тишь. Галинка обхватила себя руками. Вася глянул на нее, бросил овечью рогожку.
– Спасибо. Провоняю? – поднесла рогожку к носу Галинка.
– Чистая. Ну, как хошь.
Галина накинула ее на спину, посмотрела на Васю.
– Вась, а ведь Верка тебя любит.
– Чего-о? – повернулся он, глянул из-под бровей.
– Не хочет она идти за Веню. Все сватовство прорыдала.
– Не хотела б, не шла. Но идет же.
– Бабку жалеет. А теперь уж стыдно ей, засватали. Не любит она его. Говорит, "потерплю". Говорит, "утром – уйдет на свою станцию, вечером – вернется, и видеть его не буду" . А я говорю "Ночь же еще", а она – в слезы.
– Ну и что? – Вася насупился, но очень хотел, чтоб Галинка разговор этот продолжала.
– Ничего. Понастойчивее б ты был, так может... Вон уж батей стал, а все робеешь.
– Что может? Что? – Василия разговор этот растревожил, – Дочка у меня, а она ее не хочет принять.
– Да кто тебе такое сказал? Кто? Знаешь, как она о ней спрашивает? Знаешь? Аж затрясется, когда ... Тут тетка Нюра рассказывала о Польке твоей, так она вся ...
Хлопнула калитка, вышел уполномоченный.
Эх! Василий раздосадовался, что не договорили они.
– Доброго утречка вам! Ух ты, да с нами еще и краса поднебесная. Заморозил я вас?
– Да ничего, – расправила плечи Галинка, – Мы привыкшие. Я с вами до городу, можно? Я в ФЗО поступаю.
– Оо! Отлично! Рабочие квалифицированные кадры нам, ох, как нужны. Да и девушки красивые. Не замужем?
Уполномоченный был очень разговорчивым. Они с Галинкой нашли общие темы. Василий взял уздцы. Сивый сразу пошел ходко и не терял рыси.
Вставало солнце, над полями лег полосами туман. Все ждало осени.
Этот разговор и быстрая езда вызвали в Василии возбуждение, нетерпение сделать что-то очень важное, наперекор всем. Хватит уж, наслышался старушечьих оханий, поддался материнским страхам. А ведь счастье должно оставаться счастьем. И за ним надо гнать, скакать, не оглядываясь. Гнать вперед.
Одна радость у него – Полька. До того девчушка растет интересная. Ласковая, умненькая, смешливая и хорошенькая. Васька насмотреться на нее не мог, смотрел бы и смотрел. Он, лаской и людским теплом не избалованный, вечно рыжий, широконосый, маленький, не способный в науках, просто купался сейчас в лучах этой ее любви. Казалось, никто и никогда его так не любил, как любит его Полька.
Она еще не поползла, но раскачиваясь рвалась к нему, что было сил, как только входил он в избу. Обнимала своими маленькими ручками, заливисто смеялась на его потешки.
– Ну-у, дождалась своего долгожданного, – довольно бурчала мать.
К Татьяне он дочку, по-прежнему, носил. И по хозяйству им помогал, сдружился с одноногим Терентием. Тот скакал на одной своей ноге, страдал, что износился его единственный сапог.
Как-то натянул на правую свою ногу – сапог левый. Ногу стер, весь исплевался, после зашил кое-как правый, но тот опять и опять рвался. По двору ходил Терентий в галоше. Было ему совсем неловко, он ворчал.
Татьяна велела ему деньги взять, сапоги купить, но Терентий все причитал, что два сапога ему не нужны, а один за полцены никто не продаст. Ждал зимы – чтоб надеть валенок.
Как-то сказал он Василию, стругая доску.
– Вот и жизнь свою так строгаем. Лишнее отсекаем, остается главное. Ты б, Василий, подумал, что важное тебе сейчас.
– А что мне важное? Дочка растет, работаю...
– Важно, чтоб душа пела, когда есть для кого работать, с кем детей растить. А твоя не поет, чую я. Как застыла душа, отвалилась, как нога моя. Болеть – болит, а нету, – он посмотрел на Васю, – Э-эх, глупые вы, молодые-то.
Они ехали, поскрипывали колеса. Кончились поля, встал с обеих сторон грунтовки вековой ельник. Ни ветерка тут, ни света. Только пичужки и проснулись, да цокают копыта мерина.
Галинка с уполномоченным, видать, все обговорили, молчали оба.
– А вот скажите, Михал Андреич, можно ль сейчас девушке свободно выбирать за кого замуж пойти?
– Сейчас? Так на то и власть советская, чтоб сделать людей свободными.
– А вот у нас одна девушка есть, ее просватали недавно за нелюбимого. Бабка ее настаивает, потому что деньги у того водятся. А она другого любит, но боится.
– Чего ж она боится?
– А он на фронте другую завел. Гульнул там. А она ждала.
– Ну-у, гулящий мужик – плохой мужик. А знал он, что ждет она? – спросил уполномоченный.
– Зна-ал. Письма писал, в верности клялся.
– А она ему теперь простить не может? Да?
– Не знаю. Вроде уж и простила. Он с дитем приехал, так все о дите расспрашивает, интересуется. Но народ ведь у нас какой ...
– Так ить народ сегодня говорит, а завтра – забыл. А жить-то тебе.
– Вот и я говорю, – вздохнула Галина.
И Вася уж спиной понял, что уполномоченный по взглядам Гальки догадался, что речь идет о нем.
– А я так считаю: война ведь многое перевернула, – начал уполномоченный после паузы, – Люди после войны такой вообще все друг другу прощать должны. Простить, да и жить заново. А если тяжко на селе, так в город пускай едут, к нам. У нас на лесокомбинате много людей из колхоза прибыло. Строить общежития не успевают. Ясно – не от хорошей жизни бегут, но если уж тягостно, так добро пожаловать. А ребенок... Ребенок – это даже хорошо. Не бросил мужик свое дитя, значит надежный.
Василий не выдержал, оглянулся. Уполномоченный смотрел ему в глаза, Вася глубоко вздохнул и дернул за вожжи.
Да, ребенка он не бросил ...
И вспомнилась польская станция, их отправление, и ... и встревоженная пани Ева...
***
🌾🌾🌾