В январе повезли их на охрану какой-то виллы. Верней, дороги к ней. Там проходила встреча наших высоких чинов с поляками.
Василий нес вахту на обочине, машин тут было множество, погода ужасная – снег с дождем.
Но весна чувствовалась. Зеленела на обочинах травка, оживал густой лес.
По ту сторону дороги остановился санитарный опель. Такие трофейные машины использовались тут медиками часто. Из него выскочила девушка в военной форме, что-то спросила у другого часового и вдруг направилась к Василию.
Разговаривать ни с кем им на посту не разрешалось, Василий вытянулся, замолчал.
– Вы Никифоров Василий? Да вижу, Бубенцов Вас хорошо описал, – вблизи Вася рассмотрел, что женщина эта не молодая, скорее средних лет.
– Что? – Василий озирался, озиралась и она. Их, конечно, видели, – Где он? – выпалил. Речь шла о Сашке.
Она стояла поодаль, говорила быстро, близко к нему не подходила.
– У нас в госпитале недавно был в Злоторийском лесу. А сейчас - не знаю. Я уезжаю домой завтра. А сейчас я – в кустики, подгляди – куда. Письмо тебе там от него брошу. Забери обязательно. Друг надеется на тебя.
Она поглядела по сторонам, помахала рукой водителю и чуть развязно, размахивая рукой, не страшась и скользя аккуратными сапожками по грязи, направилась в ближайшие кусты, присела там.
Там в кустах и нашел Вася письмо от Саши. Последнее и единственное его письмо.
О себе Сашка писал мало. Он просил о Зосе.
Зося ждала ребенка, болела. Письмо было написано наскоро.
"Васька, только дураком не будь, как я не подставляйся. Ты ж умный. Меньше всего хочу тебя подставлять. Осторожнее, друг. Письмо сожги.
Об одном прошу – передай ей, что не бросил я ее, что люблю и, если выживу, найду. Расскажи, что случилось со мной, а то ведь решит, что бросил я их.
Не стал бы просить, но больше мне просить некого... "
В письме был указан адрес Зоси в Легнице.
Вот тогда Вася перестал пререкаться с Самятиным. Он стал тише воды, ниже травы.
Свободное и бесконтрольное перемещение рядовых солдат за пределами гарнизона было строго запрещено. К тому же начиналась очередная волна демобилизации. Их должны были вот-вот отправить в запас.
Ему нужно было успеть, нужно было вырваться в город.
***
***
По утру баба Дуся выходила на крыльцо и смотрела из-под руки. Что там на небе? Что на земле?
А главное, не идет ли ненароком долгожданная туча. Хоть и ясно уж было, что дождю быть поздно – посохло все.
Двор чисто выметен, вчера Верушка расстаралась, мела как-то со злобою, но уж чисто.
День у них особенный – придут вечерком внучку сватать.
Вениамин Авдошин с матерью своей Клавдией. А с ними сватья Валентина. Решили они по-тихому просватать Верушку, прибежит только Галинка, подружка Веры.
Вера уж прибралась в доме, стряпала.
А по осени пущай и женятся. С Клавдией уж все они обговорили. Не уродилась нынче у них с Верой картошка – горох один, зато чеснока много. А у Клавы – с чесноком какая-то беда. А теперь хозяйство у них с Авдошиными одним целым станет, и чеснок тебе, и картошка.
– Здрасьте вам, – Клавдия сняла платок, прошла к столу, – Ну надо же, как богато у вас нынче. Смотри-ка Вень, кругом все посохло, а у них и окна в цвету.
Вениамин, чуть наклонившись в дверной косяк, заходил в избу. Был он долговяз, на лбу – лысина, прикрытая длинной боковой прядью. Одет был в новый черный пиджак, рубашка застегнута доверху.
Нарядные сегодня были все. Особенно Валентина. На ней новая розовая кофта с длинными рукавами, расшитая у ворота.
С самоваром в руках вышла и Вера, мельком глянула на гостей. На ней серый сарафан, белая рубашка.
Валентина поморщилась, считая, что наряд для девки – так себе.
– Ну, как говорится, у вас – товар, у нас – купец, – пропела она.
– Да брось ты, Валя, эти старые порядки. Они у нас современные. Вера – комсонолка вон.
– Да-а, и то верно, – протянула Валентина, глядя на стол, – А хозяюшка-то какая? Вер, пироги-то ты пекла?
– Бабушка, – буркнула Вера.
– Она, она... Разе я уж испеку? Я только тесто поставила. Верке-то не свезло. Сирота. Так всему уж жизнь научила, со мной, со старухой-то.
Евдокия говорила, как плакала. Вспоминала умерших, показывала на фотографии. Тетка Клава да и все остальные слышали это уж сто раз, но не перебивали.
Вера тоже молчала. Видать, надо выдержать этот ритуал сватовства.
В сторону жениха она старалась не смотреть. Она просто решила уступить бабушке, пустила все на самотек, а вот теперь страшилась того, что ее ждет.
А Вениамин на нее поглядывал. Баб он любил. А кто их не любит? А Верушку, как приехал к матери, приметил сразу.
Гнал как-то корову и аж остановился, увидев ее на реке.
Подоткнув подол, стояла она по колено в рябящей от солнца воде, точно в пламени, полоскала белье и улыбалась. Лицо крепкое, молодое, как налитое яблочко, брови вздернуты. Коса от тяжести валится в воду, и она выпрямляется гибко, утирает лоб и, вскинув руки, неторопясь, закалывает волосы.
И как тут не заглядеться?
Не верилось, что пойдет она за него. Староват. Да и мать не верила. А как Васька ее с фронта с дитем на руках вернулся, так и выпала им удача. А бабка ее шибко хозяйству их завидовала, вот все и срослось.
– Ну, так вот, Верочка, – сказала Валентина, не сводя с Веры цепких глаз, – Дом у Вениамина есть, хозяйство – сама знаешь. Не пьет. Да и возраст только за счастье прими. Молодые-то они чуть что, так и за другие юбки цепляются. Ну, чего тебе говорить, знаешь ведь сама.
Верушка напряглась, застыла.
– Да ладно тебе, теть Валь, че ты? – встряла Галя, – Начинаешь тут. Они просто переписывались с Васькой, как одноклассники. Я вон тоже Кольке Решетникову писала, и чего? Невеста что ли? Нет.
– Ну да, ну да. Да я так, к слову. Говорю, что Веня-то еще ого-го. Народите деточек. Да своих, родных, кровных...
– Ладно. Угощайтеся. Вер, варенье-то поставь, – Дуся смотрела на внучку, видела, что натянута та, как струна. Боялась – не порвалась бы.
– Главное-то, главное и не спросили. Вер, – крикнула Валентина на кухню, – А ты за Вениамина-то пойдешь?
Все притихли, на кухне – тишина. Вера появилась в дверях с вазочкой варенья.
Кивнула:
– А чего б не пойти? Пойду.
Все выдохнули. А потом решили все же, что сидят уж больно тоскливо. Послали соседского пацаненка за гармонистом.
Терентий пришел, но играл сегодня как-то нескладно. То и дело отставлял гармошку, выходил, смолил папироску. Поймал Верушку на крыльце за руку.
– Пожалеете вы оба. Зря ты, девка.
– Кто оба? – спросила Вера от неожиданности.
– А то ты не знаешь, – отвернулся, бросил папироску недокуренной с досады..
– Так ить он уж... Он уж с вашей Танькой, – Вера смотрела в сторону.
Он оглянулся, качнулся на деревянной своей ноге.
– Дура ты девка! Баб слушаешь ...
Вера метнулась в дверь. В доме пели и плясали, а в горенке Галя успокаивала плачущую невесту. Хотел было туда пойти Вениамин, но его остановили: невесты должны поплакать, такова уж их доля. "Пущай выревится".
– Чего с тобой нынче, Терёха? Не играешь сегодня, а тявкаешь. Не наливайте ему больше, – обижалась на плохую гармонь Клавдия.
– Нога болит. Пойду я, – перекинул гармонь через плечо и, покачиваясь, захромал совсем невеселый Терентий к дому.
Освещенные окна села смотрели на долину обмелевшей реки, на срубы банек, на пересохшие в трещинах огороды.
Терентий шагал нетвердо, боясь упасть в темноте. Вставал он тяжко. Шел и думал о молодых. Понимал он житейской своей мудростью, что Васька к Татьяне холоден. А дочери может и хочется мужского тепла, но и у нее любви к нему нету.
Без любви жить можно, конечно. И всю жизнь прожить можно.
Только что это за жизнь будет? Без любви душа пуста.
Не жизнь, а одна маета ...
***
Зима 1946-го
Случай вырваться в польскую уже Легницу представился Василию в конце зимы 46-го.
На территории их гарнизона началось строительство новой школы. Кроме того начал возводиться бетонный забор, окружающий квадрат гарнизона. И они массово выезжали на погрузку стройматериалов.
Василий тут себя проявил по полной. Парень он был рукастый, ещё отец с малолетства к делу столярному приучал. Доверили ему даже бумаги.
– Начинайте, я – к начальству, – крикнул своим на разгрузку и исчез в вокзальной суете.
Машину поймал быстро, назвал адрес. Искусал все губы. Водитель-поляк денег взял вдвое меньше положенного, что-то пробормотал на польском. Ладно, видать, уважает русских солдат.
Василий польский знал плохо. То понимал, то совсем не понимал поляков. Это незнание языка и сыграло в дальнейшем решающую роль.
– Друг, а погоди. Назад отвезёшь? Вдвое плачу.
Поляк вздохнул, но обещал дождаться.
Дворик, в который зашёл Василий, состоял из двухэтажных немецких домов с перекладиной по диагонали. Фасады обшарпаны, в углах двора – строительный мусор и горы с углем, посреди двора – веревки с бельем. Чувствовалось отголосье послевоенной разрухи.
Он быстро нашел и дом, и фамилию на звонке – frau Wagner. Нажал, и удивился – звонок работал.
Дверь ему открыла немолодая женщина.
– Естэш Александрем?
– Так, – Вася знал, как сказать "да" по-польски, но вот вопрос он понял неверно.
Та самая его ошибка. Пани спрашивала: "Вы – Александр?", а он решил, что ее вопрос звучит как "Вы от Александра?"
Он ответил – да.
Женщина затянула его в комнату, усадила на твердый диван с высокой спинкой. Говорила эмоционально и много, плакала. Поверх ее платья – хозяйственный фартук с большими накладными карманами. Собраны чемоданы и тюки. Звали ее пани Ева.
Вася понимал не все, ее польский язык мешался с немецким. Но суть была ясна. Зося – в больнице. Вот-вот родит. Но ее родственница очень переживает за нее и ребенка. Зося болеет. Сама она уезжает в Копенгаген, тут Зося остаться не может, а отец ксендз, если и ждет дочь домой, то только без ребенка. Ребенка от русского солдата-большевика он принимать не хочет.
Женщина эта была очень озабочена и деятельна. Все понимала, но Зосю с собой взять не могла. Похоже она уже придумала несколько вариантов для Зоси, пересказывала их ему.
Вася спешил. Он не мог задерживаться.
– Вы передайте ей, что Сашу арестовали. Он любит ее, не бросил. И, если останется жив, найдет и ее и ребенка.
– Пана арестуя? – округлила она глаза.
– Да, арестовали. Но он найдет их, возьмет с собой. Заберет ее и ребенка, женится. Понимаете? Передайте.
Вася и сам не верил, что встреча эта возможна. Сашку и задержали за связь с полькой. Уж приписали и еще что-то, но эта связь – основная его ошибка. Но сейчас ему хотелось, чтоб именно это передали Зосе. Он ничем не мог ей помочь.
Вытащил деньги, какие были у него, положил на стол. От охватившего волнения даже забыл про то, что надо расплатиться с водителем.
Попрощался с растерянной пани Евой. Удивился, что назвала она его Александром, но поправлять не стал, спешил. Поручение он выполнил. По крайней мере, так ему казалось.
– Друг, прости, нет денег, – признался поляку уже перед вокзалом.
Поляк вздохнул, махнул рукой.
– Musi to na Rusi, ( на Руси это обязательно, а в Польше — как кто хочет), – пробурчал.
Обошлось. Долгое отсутствие рядового Никифорова осталось едва замеченным, здесь он был за бригадира.
***
– Сколько Таньке ведер припер? А? А дома огород засыхает! Ведь опухнем с голоду, Васьк! И сена мало, разе прокормишь этим коз-то!
– Залью огород, мам. Не кричи!
– Когда-а? Вон уж в чем душа держится, еле ходишь. Господи, да за что нам это?!
Василий подхватил ведро, выкатил со двора бочку, направился к реке.
Ольга проводила его взглядом. Ругала себя. Не покормила даже. Вот сейчас будет возить бочку за бочкой, лить на грядки полночи, а потом упадет, нормально не поев. И все из-за...
Неуж и правда с Татьяной сойдется? Вот горе-то? Агронома в селе Татьяне не простили, считали бабой гулящей.
Сегодня все валилось из рук. Дважды принималась Ольга плакать. Накричала на нее Машка – телятница, сейчас все были на взводе. Что-то не клеится жизнь, куда ни глянь.
В горнице заплакала малышка. Ольга подошла, устало села рядом.
– Ну и ты еще поори. Давайте, давайте. Все орите на мать. Мать она все выдержит. Вот твоя правильно сделала, что померла. Лежит себе спокойнёхонько, и ничего уж ей не надо. А мы тут ...
Девочка плакала.
– И чего ты? Чего кричать-то? – она взяла девочку, потрогала – сухая, начала укачивать, – Че там у Васьки-то? А? – спросила ее, – Молчит стервец. Женихается с Татьяной-то аль нет?
Ольга качала девочку, смотрела в окно на копешку сена, покрытую толем и прижатую переметами, переживала за жизнь дальнейшую, за то, как переживать будут эту суровую зиму.
Дела в колхозе шли из рук вон плохо. Засуху никто не ждал, план не выполнили, председателя, говорят, будут судить, а зерно подчистую куда-то увозилось. Колхозу за трудодни расплачиваться с людьми было нечем. Вся надежда на свое хозяйство, а Васька, как назло, ушел в хозяйство другое.
Она уж и с Терентием поругалась, но тот только разводил руками: молодые пусть сами разбираются. А разве он разберется, Васька-то? Дело такое – помашет Танька подолом, так и побежит.
Да и Верка замуж собралась.
Девочка притихла, смотрела на нее. Глаза чистые, как озера в лесу.
– Ну, чего скажешь? А?
Малышка приоткрыла рот, как будто, и правда, собралась что-то ответить, а потом закуксилась, выпростала ручки.
– Ну чего, чего? Надоело в пеленках? – Ольга помогла, чуть приподняла ее.
А девочка вдруг ухватила ее за лицо, открыла ротик и прильнула к щеке.
– Здрасьте! Перепутала. Чай, я не титька, – она держала малышку вертикально, рассматривала, – Господи, до чего ж ты хороша вырастешь. А ..., – малышке пошел пятый месяц, она налилась, побелела.
Девочка улыбнулась, опять крепко ухватилась ручками Ольгу за лицо и прижалась к ее щеке открытым слюнявым ротиком.
– Господи, так ты меня никак целуешь! Ишь ты, целует она бабку старую.
И вдруг у Ольги сжалось сердце. Бабку... А ведь не за горами... А может малышка эта – ее спасение? Ну, и что, что не Васькина. Разве мало война детей от матерей пораскидала? А им взяла, да вот эту красоту закинула.
Она смотрела на девочку, разглядывала, как будто видела ее в первый раз. Огляделась, и показалась ей и комната совсем другой, как будто видела она ее глазами ребенка.
– Ну что, Полинушка, вот твой дом. Видишь? Это дед, – поднесла, показала на портрет мужа, – А это... это папка твой родный. Васильевной вырастешь.
Василий полил огород, зашел чуть живой.
– Двери закрывай, Васьк. Дует.
Он устало прислонился к косяку, глазам не верил. Из-за печки валил пар, летели брызги, раздавался детский лепет. Мать высунулась в одной рубахе под юбкой, лицо светится заботой.
– Щи в печи. Доставай. Сейчас уж домою... Ох, ты смотри, что делает. Вот разбойница!
Он, зачарованный увиденным, кивнул. Присел на скамью и закрыл глаза.
Как же все-таки хорошо, что он плохо знал польский. Как же хорошо!
Приняла мать Полинку. Приняла. Это ли не счастье?
***
И опять ему снился тот же сон. Будто стоит он с автоматом на вышке гарнизона в польском городе Легница.
С одной стороны – обнесенные забором с вышками высокие дома, где раньше жили богатые поляки и немцы, а теперь квартировалось их командование, их казарма. А с другой – аккуратные польско-немецкие улочки.
И вот видит он, что по этим улочкам за руку идут Сашка и его Зося. Идут меж коричневыми крышами по булыжной мостовой.
А он видит, что они в опасности, хочет спасти, пытается крикнуть. Но не может, потому что на лицо его кладут марлевую маску, и туда медсестра Катя льет эфир. И руки его привязаны.
Но кажется ему, что Сашка чует его взгляд, оглядывается, ищет его глазами. Но не видит ...
***
🌾🌾🌾
Приятно, что читаете 💕
Ссылки на начало моих историй можно найти и в Максе Рассеянный хореограф)
Пишу для вас!
Ваш Рассеянный хореограф🥀 ...